Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Андрей ОСТАШКО

Андрей Осташко

Путешественник, исследователь, экскурсовод, гид-переводчик, автор концептуально-исторических туристических маршрутов и документальных видеопроектов по Крыму ...

Читать далее

Виталий НАДЫРШИН

Виталий НАДЫРШИН

Виталии Аркадьевич Надыршин родился в Астрахани в 1948 году, но почти всю жизнь ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

А. Ахматова и А. Чехов: нелюбовь земная и «нелюбовь» либеральная

Anton_Pavlovi4_

Кому из простых смертных дано высокое право понимать смысл взаимоотношений верховных Олимпийских божеств?.. Их симпатий-антипатий, дружбы-вражды, кровосмесительного инцеста и бесконечных супружеских измен? Никакой Г. Штоль, Р. Менар или более доступный Н. Кун не помогут оценить и оправдать неуёмной любвеобильности Зевса, клептомании Гермеса или, к примеру, истоки сварливого характера Пандоры. Не списывать же всё на её «тяжёлое детство» и недочёты семейного воспитания. Тем более что «семьи»-то вообще и не было. По представлениям древних греков, Пандора стала первой женщиной, и Гефест по приказанию Зевса специально создал её, чтобы наказать род человеческий за украденный Прометеем огонь. Такая вот не по-мужски мелочная месть громовержца и верховного Олимпийского олигарха.

И никакая логика тут не в помощь. А что до аргументации своих поступков и убеждений, то небожители чаще всего вообще не унижались до подобных мелочей. Вот и Л. Толстой с прямотой олимпийского божества как-то отвалил Чехову известный чугунный «комплимент»: «Шекспир писал плохо, а вы ещё хуже!». И вот поди тут разберись – огорчаться или радоваться. С одной стороны, с Шекспиром равняют, с другой стороны – «ещё хуже»!..

Так что после Толстого в неприятии А. Ахматовой всего созданного Чеховым нет ничего необычного. Как-никак не злопыхательство бесчисленных современных театральных завистников и конкурентов, а недовольство самой «Анны всея Руси»!
Не нравилось ей, к примеру, то, как Чехов изображал художников: «По-видимому, Чехов невольно шёл навстречу вкусам своих читателей – фельдшериц, учительниц, – а им хотелось непременно видеть в художниках бездельников».

Как истинная небожительница, Анна Андреевна в своих убеждениях и пристрастиях не всегда шла вслед за логикой и не требовала от себя последовательности в суждениях и осуждениях. Но ведь на переломе веков Чехова читали отнюдь не одни только «фельдшерицы» и «учительницы».

Но «Прежде всего, – добавляла она, – я не люблю его драматургию. – Театр – это зрелище. А драмы Чехова – это совершенное разложение театра. Но не в этом дело. Я не люблю его потому, что все люди у него жалкие, не знающие подвига. И положение у всех безвыходное. Я не люблю такой литературы. Я понимаю, что эти черты чеховского творчества обусловлены временем, но всё равно – не люблю».

«Всё равно – не люблю» – и вся недолга! И ей дела было мало до того, что, по авторской самоидентификации, «драмами» названы только «Иванов» и «Три сестры». «Дядя Ваня» же – просто «сцены из деревенской жизни», а «Чайка» и «Вишнёвый    сад» – вообще «комедии»!

А. П. Чехов с актёрами МХТ. Май, 1899 г.

А. П. Чехов с актёрами МХТ. Май, 1899 г.

В финале первой «комедии», как известно, Константин Треплев вдругорядь стреляется, и на этот раз удачно; к финалу второй «комедии» вся жизнь персонажей идёт кувырком, они бросают родовое гнездо, оставив там умирать в одиночестве больного и немощного слугу Фирса.

И за сто лет не поддающейся подсчёту сценической практики этих пьес ни одному режиссёру не удалось выявить и внятно продемонстрировать комедийность этих «комедий»! Единственный, пожалуй, но не театральный, а кинематографический полуудачный пример – «Сад» С. Овчарова (2008). «Безбашенный» режиссёр принял за чистую монету желание Чехова, чтобы на представлении «Вишнёвого сада», последней его пьесы, на сцене «чёрт коромыслом ходил». И потому, решительно взяв на вооружение чуть ли не гарольдллойдовские гэги и всяческие постмодернистские кунштюки, Овчаров изо всех сил попытался доказать заведомо недоказуемое. Тем не менее его экранизация в разделе «чеховских» заняла своё, никем пока не оспариваемое место. Впрочем, как заняла своё место в фильмографии экранизаций и эпатажная «комедия» Р. Качанова и И. Охлобыстина «Даун Хаус» (2001) по… «Идиоту» Ф. Достоевского! Все эти современные киношные культуртрегеры вместе с Чеховым явно не для фельдшериц и учительниц старались.

Нет, не только для них, рыдающих и падающих в обморок на его «комедиях», городил огород знаменитый драматург-еретик Чехов! Потому правомерен ли, по адресу ли высказан Ахматовой её нелицеприятный упрёк? Только ли во «времени» причина и обоснование непривычной поэтики Чехова?

Между прочим, не Чехов написал роман под названием «Не герой», а Игнатий Потапенко. И этим антонимическим перифразом названия знаменитого лермонтовского романа Потапенко как бы с порога предупреждал, что фигуранты российской действительности уже 80-х годов XIX века не годятся даже на роль бледной копии Григория Александровича Печорина. Впрочем, что далеко уходить в поисках аналогий, если вспомнить, что и своё самое главное эпическое сочинение сама Ахматова назовёт «Поэма без героя»!

Чеховская драматургия открыла целую эпоху в русском и мировом театре, поэтому объективно выходило, что из-за своего неприятия только одна Ахматова «идёт не в ногу».

Л. К. Чуковская, в отличие от своей старшей конфидентки Чехова любившая, пыталась хоть частично оправдать и объяснить великую поэтессу: «…нелюбовь Анны Андреевны к Чехову – это у неё не своё, личное, ахматовское, а, я подозреваю, «цеховое», акмеистическое, что-то от неведомого мне и уже непонятного знамени определённого поколения и круга людей искусства; акмеисты, сказала я, хотели сбросить Чехова с корабля современности, как, например, футуристы – Пушкина и Толстого».

Впрочем, иногда Анна Андреевна всё-таки пыталась хоть как-то мотивировать своё негативное отношение. Но аргументацию привлекала самую экзотическую, высокомерно даже не называя конкретный спектакль: «Я никогда Художественного театра не любила. Один раз пошли мы с Володей Шилейко на какой-то чеховский спектакль. Он мне в антракте говорит: «Ты видела? Там мышка на сцену выскочила. Интересно, это она случайно или так требуется по режиссёрскому замыслу».

К. С. Станиславский

К. С. Станиславский

И в данном случае её упрёк не по адресу. А ирония спутника Ахматовой только в том и состояла, чтобы сделать ей приятное. Станиславский, как известно, по-новаторски злоупотреблявший применением в своих спектаклях звуковых и прочих эффектов, хотел в «Трёх сёстрах» устроить целую череду мизансцен с мышиным писком под полом и с реакцией персонажей на эту мышиную возню. Он долго экспериментировал с подручными средствами и наконец приказал декоратору купить пачку зубочисток из гусиных перьев, с помощью которых можно было точнее всего изобразить звук скребущейся мыши.

Позже в своей знаменитой книге он так мотивировал эту интуитивную находку, на которой пытался настаивать: «Дело было вечером. Работа не ладилась. Актёры остановились на полуслове, бросили играть, не видя толка в репетиции. Доверие к режиссёру и друг к другу было подорвано. Такой упадок энергии является началом деморализации. Все расселись по углам, молчали в унынии. Тускло горели две-три электрические лампочки, и мы сидели в полутьме; сердце билось от тревоги и безвыходности положения. Кто-то стал нервно царапать пальцами о скамью, от чего получился звук скребущей мыши. Почему-то этот звук напомнил мне о семейном очаге; мне стало тепло на душе, я почувствовал правду, жизнь, и моя интуиция заработала. Или, может быть, звук скребущей мыши в соединении с темнотой и беспомощностью состояния имел когда-то какое-то значение в моей жизни, о котором я сам не ведаю. Кто определит пути творческого сверхсознания!»

У Чехова в тексте ничего подобного не было! Он пришёл в ужас, когда в режиссёрских тетрадях Станиславского увидел вставную даже не мизансцену, а целую интермедию почти в десяток эпизодов. И потому на правах автора категорически восстал против этих новаций. Комизм ситуации, о которой вспоминала Ахматова, состоял в том, что через много лет не метафорическая, «внесценическая» (из экспликаций Станиславского, но не Чехова!), а настоящая живая мышка, материализовавшись, выскочила на сцену, чтобы доказать правомерность находки режиссёра, а не диктат драматурга. Но Ахматова отреагировала на это иронически.

В жизни же самого Чехова мыши сыграли трагикомическую роль. Однажды ночью в таганрогской лавке папаши мышь утонула в бочке дорогого оливкового масла. Ортодоксально богомольный Павел Егорович не придумал ничего другого, как пригласить в лавку священнослужителя и умолил того, отслужив молебен, «очистить» сугубой молитвой опоганенный продукт! Известие об этой полукощунственной процедуре тут же разошлось по городу, и торговые дела купца Павла Егоровича Чехова пошли под откос.

В воспоминаниях же Станиславского очень значимы строки о «семейном очаге», душевном тепле и о неосознаваемых глубинных побудительных мотивах. Стоит только уточнить, что «сверхсознание», по Станиславскому, сегодня, в соответствии с терминологией психоанализа, принято называть «подсознанием».

Неприкаянней и «бездомней», чем Анна Андреевна Ахматова, среди русских поэтов найти трудно. Если, исчерпав все духовные силы, своё роковое непоправимое решение М. Цветаева приняла на склоне жизни, то жизнь поэта Анны Ахматовой с попытки суицида только начнётся: «Умереть легко. Говорил Вам Андрей, как я в Евпатории вешалась на гвоздь, и гвоздь выскочил из известковой стенки? Мама плакала, мне было стыдно – вообще скверно. Летом Фёдоров опять целовал меня, клялся, что любит, и от него опять пахло обедом», – писала она в 1906 году своему знакомому С.В. фон Штейну. Шестнадцатилетняя барышня (ещё не «учительница», ещё не «фельдшерица»!) не заметила того, что иронично-убийственная деталь про «обед» как бы взята ею напрокат из поэтики Чехова.

А.А. Ахматова

А.А. Ахматова

Всё последующее, уже зрелое существование будет состоять для неё в бесприютном мыканье по чужим углам, на правах то ли «гражданской жены», то ли компаньонки, то ли полунахлебницы. И категории «семейного очага», «домашнего тепла» недосягаемо останутся для неё вне пределов переживаемого душевного опыта.

Кто в своё время внимательно читал «Архипелаг ГУЛАГ», не мог не отметить с недоумением, что среди многих поминаемых там имён писателей имя Чехова встречается значительно чаще, чем какие-либо другие. Впервые побывав на Сахалине и беспристрастно описав тамошнюю каторгу, Чехов как бы стал своего рода «заложником», ответственным за все те ужасы, которые от всей материковой России были отрезаны Татарским проливом. А ведь кроме «Острова Сахалина» была ещё и страшная «Палата №6»!..

Тогдашняя русская либеральная интеллигенция не могла простить ему нелицеприятных упрёков и обвинений в том, что не только «царские сатрапы», жандармы и «прокуроры» виноваты в ужасах каторги, а «все мы», как настоятельно подчёркивал он. Ибо современные «прокуроры» получались из среды тех же самых студентов, которые, не доучившись, сначала «ходили в народ», потом манифестировали перед Казанским собором, а позже ушли в открытый террор. И начальники тюрем, и судейские чиновники, и «прокуроры», – все выпускники школ правоведения, юридических факультетов и военных училищ, – вели себя с каторжанами, как со своими личными подневольными крепостными или рабами.

В том, что произошло с Россией в начале ХХ века, виноваты были не только международные противоречия, не иностранные эмиссары и «агенты влияния», а, в первую очередь, сама русская интеллигенция, страдающая вечным «комплексом неполноценно-сти» и неизбывной фальшиво-либеральной виной перед «народом».

Помечтать об изнуряющей работе на «кирпичном заводе», о том, что будет «через 200 лет» – это за милую душу! Почему же и не помечтать, тем более что десерт пока ещё не подан, а внимать тебе будут прелестные сёстры Прозоровы, да и коробка с хорошими папиросами тут же, рядом, под рукой?..

Так что же, опять Антон Павлович Чехов виноват в этом типично русском, либеральном прекраснодушии? В том, что не верит в этот «кирпичный завод», не хватает вас за руки и не влечёт силком куда-то «Вперёд! Без страха и сомненья!»?..

«Кающееся дворянство заглаживало первородный грех власти; кающаяся интеллигенция – первородный грех образования. Никакие бедствия, никакой опыт, никакой душевный холод не могут снять до конца этот след», – жёстко и нелицеприятно писала Л.Я. Гинзбург, как бы сама того не желая реабилитируя «аполитичность» и «безыдейность» таких редких художников, каким был Чехов.

Ленин назвал Л. Толстого «зеркалом русской революции». С неменьшим основанием это определение относимо и к Чехову. Он показал во всех возможных ракурсах и жизненных ситуациях тот человеческий «материал», который малодушно позволил сначала развалить великую империю, а позже не противился тоталитарному молоху переломить себе хребет, подмять и превратить в «лагерную пыль». Не зря в знаменитом письме к М. Горькому Ленин раздражённо назвал российскую интеллигенцию не мозгом нации, а «говном»! Хороша ли и почётна ли в таком случае роль «певца» и отражателя подобного «материала»?.. Певец во стане русских золотарей…

И это не брутальная фигура речи, а академическая констатация положения вещей в сегодняшнем (чтоб ему пусто было!) «литературном процессе». Свято место пусто не бывает, и место сегодняшнего «певца» сноровисто и безоговорочно занял В.Г. Сорокин, концептуалист из концептуалистов, радетель и ходатай соц-арта и в литературе, и в кино, и в драматургии, и даже в опере!

Неутомимо вычерпывая из бездонного подвала своего подсознания накопленную там мерзость и грязь, Сорокин так же неутомимо издаётся, переиздаётся, визуализируется и переводится на главные европейские языки. А благодаря широко издаваемым переводам его творений, западный интеллектуальный обыватель привычно брезгливо судит чохом о всём русском народе.

А наша продвинутая либеральная критика высокопарно именует Сорокина не иначе как «Редкоземельный элемент, весьма опасный в употреблении», «Великий Писатель Земли Русской»! А его культуртрегерские подвиги аттестует энергично-эмоциональными пассажами: «Проза Сорокина – осиновый кол в могилу социалистического реализма», Сорокин – «гений пародии на пародию», он «сумел перебезуметь безумие», «ноздри Сорокина уловили ветры времени»… и т. д. и т. п.

«Ветры времени» – это, спору нет, метафора не самая последняя, но неплохо было бы при этом помнить и учитывать, откуда и над чем проносясь дуют эти самые «ветры». Ведь не случайно у себя на родине, в среде пока ещё вменяемой аудитории, Владимир Георгиевич получил высокое звание «копрофага».

Чехов стал тем «зерцалом», на которое, по пословице, неча пенять, коли рожа крива. Удивительно только то, что великая Анна Ахматова, получившая от новой власти, как говорится, по полной программе, не смогла найти в себе силы (или прозорливости?), чтобы избыть в себе эту давнюю интеллигентскую инерцию и признать правоту Чехова.

Не зря Н.Я. Мандельштам, перенесшая в своей жизни даже побольше, чем Анна Ахматова, писала в своих воспоминаниях: «В своём одичании и падении писатели превосходят всех», имея в виду недавно испечённых советских «инженеров человеческих душ». И нынешняя писательская концептуалистская бражка «в своём одичании и падении» изо всех сил старается не отставать от тех генералов социалистического реализма, которых сама без устали пародирует и над шедеврами которых не устаёт изгаляться.

Если Чехов сам, на свои средства, на свой страх и риск, будучи тяжело больным человеком, отправился не в Европу, а отмахал тысячи вёрст по страшным сибирским трактам, добираясь до каторжанского Сахалина, то 126 советских «инженеров человеческих душ», то бишь по-старинному – литераторов, за казённый кошт, в комфортабельных условиях отправились в круиз на теплоходе по только что выстроенному руками сотен тысяч зеков Беломоро-Балтийскому каналу. А чуть позже 36 из них ударными темпами составили коллективную хвалебную оду грандиозным итогам этого подневольного рабского труда.

Всю жизнь Чехова преследовали и третировали за отсутствие «идеи», за то, что в его произведениях нет должного «направления», и никто из тогдашних либеральных читателей не дал себе труда оценить (по совокупности всего им написанного) точность того страшного и нелицеприятного диагноза, который он выставил русской интеллигенции. Очень скоро расклад исторических событий подтвердил, что хоть он и был плохим врачом, но этот его нелицеприятный диагноз оправдался полностью! Как говорится: «Больной перед смертью потел… Этто хорошо!». Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего…

Парадоксальное же своеобразие наших сегодняшних дней состоит в том, что либеральный бомонд как-то вдруг, как будто по какой-то внешней, очень веской и внушительной команде, решительно и бесповоротно поменял знаковые маркеры своих приоритетов.

Это декабристы были «страшно далеки от народа». В этой формулировке как бы по умолчанию подразумевалось, что они, увлёкшись, опередили прогресс, заскочили вперёд, забыв о том, что русский народ хоть и любит быструю езду, но запрягает по обыкновению долго.

Нынешние же «властители дум» из гламурных клубных тусовок, попсовых «мега-звёзд», вышедших в тираж актёров, фронтменов рок-н-ролла и «шансона», из скандальных «блогеров», «оппозиционных» теле- и радиокомментаторов, из «галеристов» и «колумнистов», из «политиков», чей рейтинг стойко располагается на уровне статистического плинтуса, и даже оракулов из свежеиспечённых нобелевских лауреаток, – весь этот интеллектуально-либеральный плебс вдруг дружно опамятовался, открыл свои «вещие зеницы» и обнаружил, что… «не тот это город, и полночь не та, и ты заблудился, её вестовой»!
И… пошла писать губерния! И… пошли их сотрясать пароксизмы злобы и ненависти, оплевательства и наплевательства на всё и вся!

Сколько их? Куда их гонят?
Что так жалобно поют?
«Демократию» ль хоронят,
Ксюшу ль замуж выдают?

А самое главное, самое для них обескураживающее состоит в том, что народ, населяющий этот «город», – тоже «не тот»! Не тот, да и только! Это же не народ! Это агрессивный, но легко поддающийся манипуляциям «электорат»! Это «чмошники»! Никогда не протрезвляющееся «непассионарное быдло»! Это расовое недоразумение, вобравшее в себя всё самое негативное, что только имелось в генетических кодах покорявших его завоевателей! А его «русская идея» – вообще отстой и постсоветский совковый жупел!

Но вот что по этому поводу думает совсем сторонний аналитик, подозревать которого в симпатии, помня о его происхождении, вовсе не приходится: «…страх перед русской идеей связан с трагическим для широких слоёв российской интеллигенции незнанием и непониманием её. Да, любая национальная идея может впасть в паралич заскорузлости и ксенофобии. Но русская идея – меньше других. Ибо она прокладывает путь к вселенской любви и вере в Создателя», – так писал израильский публицист А. Эскин.

Но не для наших либералов это писано. Народ… Они тут же удачно для себя (ведь советскую школу заканчивали!), как шулера из рукава, ловко достанут пушкинское: «Народ безмолвствует». А раз так, то и нам западло о нём беспокоиться, на него работать, его хвалить, защищать и им гордиться! Ведь проиграй мы войну, если хорошо подумать и разобраться, мы бы вообще пили сегодня не «Жигулёвское» пиво, а «Баварское»!.. И на Лазурный Берег ездили бы не реже, чем в для чего-то «аннексированный» Крым! На фиг он нам всем сдался!

А другого пушкинского они предпочитают не вспоминать, тем более что оно «вне программы»:

Два чувства дивно близки нам –
В них обретает сердце пищу –
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

И потому – можно плевать на «отеческие гробы», на память миллионов погибших соотечественников, на миллионы их потомков, участвующих в шествии в память «бессмертного полка». Можно лениво дебатировать по поводу того, а не лучше ли было сдать фашистам Ленинград, а не были ли панфиловцы продуктом сталинской пропаганды и т. д. и т. п. И потому даже мысль хоть и о теоретическом, но вполне возможном «родном пепелище» не возмутит ни одной струны в их заскорузлых душах.

И потому – «Мне стыдно, что я русский!». И потому – «Валить из «рашки»! Туда, где оскорблённому есть чувству уголок! «Летний вечер в Сорренто» – это вам не отпуск в отстойной Ялте, куда нас истошно заманивает продажная совковая реклама.

И потому – карету мне, карету! Впрочем, кабриолет или там «Феррари» будут покреативней, нужно только справиться в интернете о самых последних трендах и фишках. А то, не дай бог, вдруг припрёшься сдуру на «Мерседесе», собранном где-нибудь на Урале, и весь толерантный европейский пипл обделается от унизительного смеха.

А дорогу туда, где «оскорблённым чувствам» всегда найдётся угол, утешение и внимание, за сто лет проложили, промаркировали и протоптали такие известные землепроходцы, как М. Бакунин, А. Герцен, П. Кропоткин, Н. Огарёв, Г. Плеханов, Б. Савинков, С. Степняк-Кравчинский и целая орда будущих функционеров «самого образованного правительства в мире».

Но удивительно ли, что в своё время, без самого малого век тому назад, встав перед трагическим выбором и, несмотря на такие внушительные примеры, Анна Андреевна гневно писала:

Мне голос был. Он звал утешно.
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный.
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну чёрный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

Но её высокий, трагический выбор для сегодняшних либеральных оракулов и «властителей дум» – не пример. Получается почти как в старой русской пословице: «Рыба ищет, где глубже, а либерал – где «лучше».

Вот и исповедуется, сраму не имея, Великий Писатель Земли Русской: «Три года назад, к примеру, я купил квартиру в берлинском районе Шарлоттенбург, где я стал проводить больше времени, чем в своём доме в России. И в Берлине я, выходя на улицу, не испытываю чувства, что мне нужно чего-то бояться. Большая разница заключается в том, что в России человек служит государству, а в Германии государство – человеку».

К слову сказать, о том, как Германия «служит» свои подданным, благодаря телевидению прекрасно видно в связи с апокалиптической миграцией в Европу «беженцев» из стран Африки и арабского мира.

Вот и мигрируют дружно к тучным «другим берегам» и наши «беженцы», все эти алексеевичи, гельманы, профессоры лебединские, серебряковы, сорокины, чхартишвили… Имя им пока что не легион, но на центурию, пожалуй, уже наскребётся. И как они там, ничего не боясь, будут теперь прогуливаться «для моциону» по вечерним кварталам, впопыхах заселённым агрессивно недовольными «гостями» с Востока, одному Аллаху известно.

Что ж делать, если Анна Андреевна недолюбливала Антона Павловича?.. Там, в неоглядных и недосягаемых горних высях они, пожалуй, уже давно выяснили отношения. Нам бы, живым и сегодняшним, понять и разобраться в самих себе. Впрочем, вновь перечитывая Чехова и нелицеприятно вновь вникая во всё, им написанное, это вполне можно осуществить. Было бы желание.
Чехов был хорошим писателем и по-настоящему любил свою родину, что, впрочем, в среде современных морально импотентных либералов давно перестало быть добродетелью. Но русский человек долготерпелив и отходчив. Он только предателей не прощает. И потому Господь им судья!..

Автор: Евгений Никифоров, Евпатория. Источник: «Литературная газета + Курьер культуры» №3-4 2016.

Метки записи: ,

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.