Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Мария ВИРГИНСКАЯ

Мария Виргинская

Мария Виргинская родилась в Ленинграде, но ее истинная родина — Севастополь, место действия всех ее произведений. ...

Читать далее

Андрей АГАРКОВ

Андрей Агарков, поэт

Член Союза писателей России.  Член Национального Союза писателей Украины.  Лауреат городской литературной премии ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Александр ВОЛКОВ. Лето было очень жарким

А. Волков. Лето было очень жарким

Лето было очень жарким, днем все избегали попасть под прямые солнечные лучи, и жизнь активизировалась только к вечеру.
А он лез на солнцепек вроде как всем наперекор, возрождая, как ему казалось, забытое чувство – не склоняться ни перед чем.
Лицо его стало бронзового оттенка, а седые редкие волосы, подстриженные «под бокс», превратились в ворс серебристого лиса.
Хоть в свои пятдесят лет он пребывал в непоколебимой уверенности в своей неизбежной кончине, только эти всплески непокорности напоминали ему, кем он себя осознавал когда-то… 
Он обреченно понимал, что жизнь прошла не так, как он хотел.
Какой-то бесконечный пир во время чумы, нескончаемый последний праздник, эти пьянки-гулянки, которые, он знал, обязательно закончатся ожидаемо.
Среди его сверстников так и получилось: к пятидесяти годам большинства его товарищей уже не было.
А он все реанимировал себя – наутро после нарушения спортивного режима сразу гнал себя в спортзал и гонял до седьмого пота: работал на скакалке, бил тяжелые мешки, стоял в паре с молодыми боксерами и ловил себя на мысли, что мало пропускает ударов. Хотя, конечно, догадывался, что ему позволяли, его, ветерана, жалели.…
Когда он подходил к зеркалу, то видел спортивного вида седого мужчину, но всегда иступлено шептал в ответ – урод проклятый!
Если же говорить языком сравнений, то казалось, что Николай Петрович Бобров напоминает израненную, седую и изголодавшуюся гиену, которая внезапно возникла перед мирно пасущейся жертвой.
Его лицо покрыто чуть отдающими синевой давними шрамами, полученными в драках на улице и битвах на ринге, что говорило о непростой его жизни.
Иступленное выражение глаз внушало окружающим беспокойство. Так и казалось, что вот-вот что-то нехорошее произойдет, и некуда будет деться – уж очень опасен этот человек с тяжелым подавляющим взглядом.
Или это только казалось?
В тот день, после обеда, ехал Бобров по улице Гоголя, как спокойный и ничего не ожидающий водитель, и  в череде событий сначала вспомнил, как утром ему удалось, наконец, занять денег. Он, было, взгрустнул, но тут же в памяти всплыл и лопнул искрами воспоминаний, как пузырь на луже после дождя, тот далекий вечер юности, после которого, наутро, он стартанул в теперешний, длящийся уже десятилетия, жизненный ритм.…
Как просто тогда, в юности, решались все проблемы… Не то что теперь…
Тогда они завелись, как обычно, возле женской общаги, как заводились до этого всегда, можно сказать, каждый вечер – по пустякам.
Отступать было никак нельзя, потому что по-другому не получалось – ведь деваться было некуда.
И вот, суть да дело, и Ничик, этот дурачок, замахнулся, а Машка, с которой гулял Сверш, заголосила на всю улицу:
– Осторожней! У него нож! Нож! – и заорала пронзительно, так, будто ей на ногу своим черным колесом наехал грузовик.
Но дурак он, этот Ничик – только подонки за нож берутся, так среди Колиного окружения тогда было принято.
Коле просто пришлось сильно пробить в голову, как на тренировке в своей боксерской секции.
Попал!
Ничик рухнул, как срезанный.
Тут уже Машка, с которой гулял Сверш начала голосить по-другому, будто открыла очередной шлюз:
– Ты, что наделал? Ты же убил его! – И опять стала кричать, как будто с ее ноги еще не съехал грузовик своим большим черным колесом, а потом бросилась на Колю с кулаками.
Ей стали помогать девчонки из общаги. Они хотя и бросались с кулаками, но не били, а тыкали растопыренными пальцами и старались попадать в глаз.
Пока он включил маятник и уклонялся от женских тычков, эта Машка отскочила от толпы девчонок, словно выпрямила погнутую медную проволоку, распрямила левой рукой свой указательный палец на правой и добилась своего – с разгона попыталась всадить его Коле в глаз.
Слава Богу, в момент тычка он успел зажмуриться и рефлекторно подсел – она точно в глаз не попала.
Все равно было больно, и он стал кричать, как нужно в таких случаях, во весь голос, чтобы девочек распугать:
– А-а-а-а!
А девчонки тут же хором закричали со страху:
– Ой! Он бешенный, бежим девочки! – и бросились в сторону двери в общагу, а Коля, не теряя времени, в другую сторону.
Действительно, не толкать же, в самом деле, этих глупых девчонок!
А Ничик все это время лежал на тротуаре без сознания.
Глаз у Коли отек, заплыл и им он четко не видел. Он обошел здание и подошел к общаге с противоположной стороны, чтобы поглядеть, как развиваются события. Выглянул из-за кустов сирени и увидел, что Ничика привели в чувство, и он, ушел, а девчонки поддерживали при этом его за руки. Тогда Коля направился к своему дому.
Входил к себе домой, как переходил из одного реального мира в другой, в котором, тишина, покой, звуки из кухни от расставляемых тарелок, чуть приглушенный гомон телевизора, отец, в очках, стоя, читающий газету. И, самое главное, его фигура нависает грозовой тенью неизбежности над собранными его, Колиными, вещами, приготовленными в дорогу, в которую он собрался, чтобы поступить в военное училище.
И утром, как неотвратно подошла очередь испробовать что-то новое, несмотря на расцарапанное лицо и отекший глаз – то есть, не подходящий внешний вид и аккомпанемент назидательного бубнения родителей, Коля поехал поступать в военное училище и, надо же, поступил.
Ведь никто не верил, никто не ожидал.
Ведь бытовало мнение, что ничего ни у кого не получится, никто из этого захолустья никуда и никогда не поступит. А тогда, на тебе, – свершилось...
Когда это было?
А теперь ехал Бобров по улице Гоголя на своем БМВ-735 в тускло-оранжевых лучах предвечернего солнца, как спокойный и ничего не ожидающий водитель, и вспоминал, что после той драки вся уличная жизнь и закончилось... Перешел Коля в иное измерение, в котором требовались другие качества. Те, что нужны были на улице, увы, больше не пригодились. А еще говорили, что ничего не пропадает даром.
А сейчас, думал он, что за жизнь?
У Боброва возникло ощущение, что остров, изолированный от остального мира, на котором он живет, погружается в морскую пучину, и никак нельзя этот процесс остановить.
И все потому, что столько, сколько он хотел, ему все время не давалось: денег, удачи, хорошего отношения. Все было не так, как он хотел, и не то. Сделки, часто не удавались, на работу он не устраивался, ведь фортуна рано или поздно широко и искренне ему улыбнется, верил он. И пока ветреница собиралась это сделать, ему приходилось, когда поступлений особенно долго не было, просить, нет, клянчить и клянчить, и не было видно этому конца.
А потом процесс, как маятник, совершал свой императивный путь уже в обратном направлении, и опять приходилось просить, нет, клянчить и клянчить, чтобы погасить уже имеющиеся долги…
Занял, потратил, нашел деньги, отдал. И опять: занял, потратил, нашел деньги, отдал, опять занял... И так до бесконечности.…
Но кто бы знал, как это унизительно – просить!
Или все бывшие военные такие тупые, что у них бизнес так туго идет? Никак не могут ни от кого не зависеть, терзался он психоаналитическими изысканиями…
Ехал Бобров по улице Гоголя на своей «крутой» машине, которую он мог себе позволить, и возле поворота у магазина «Хлеб» увидел.…
Выходит из тени дома, в котором охотничий магазин, и переходит дорогу к институту, девушка.
И тут время остановилось – какая девушка!
Фигура, движение, походка.
Он перестал себе принадлежать, сразу захотелось увидеть ее поближе.
Стал притормаживать и одновременно поглядывать в зеркало заднего вида.
Видит, она остановилась и пошла в другом направлении, в его сторону. А Боброву, как назло, и припарковаться негде.
Он уже себе не принадлежал.
Ловит себя на мысли – а ведь совсем недавно думал, что ему уже ничего не нужно! Значит, он подсознательно готов, чтобы к нему подошла какая-нибудь, прикоснулась к его руке своей теплой ладонью и увела за горизонт навсегда. А?
Остановился, чуть подал назад, припарковался.
Вышел из машины и стал ждать.
Она подошла, вроде, как по своему делу, не к нему. И вблизи оказалось, что фигура-то у нее что надо, как у студентки, а лицо дамы в возрасте под сорок. Подбородок явно не молодеющей женщины, кожа в крупных порах и этот избыточный макияж …
Но отступать было поздно, и он, следуя велению свыше, вступил:
– Девушка! Который час?…
– Да ладно уж! – отрезала она. – Валей меня зовут!
Потом было как много раз до этого, по одной схеме и, можно сказать, по одним маршрутам…
Это молоденьким девочкам кажется, что их домогаются из-за того, что они красавицы. Не понимают, что любой мужчина пристает к женщине только ради того, чтобы в очередной раз проверить себя, самоутвердиться. Самоутверждение и ничего больше, а от женщины зависит только одно – как она себя подаст.
Даже слово умное придумали – харизма, которая или есть, или ее нет.
Валя подала себя изысканно просто, без торопливости сближения и убивающих желание требований.
Он в очередной раз самоутвердился, не пришлось потеть и раздраженно напрягаться над тупым, зеленым, но красивым бревном. Была у этой Вали харизма.
Все так быстро произошло. Даже поднялось настроение.
В машине она прижалась и говорит:
– Мне хорошо!
– Я для тебя старый, – кокетничал Николай Петрович.
– Какой ты старый? Ты же сильный. А значит, не старый!
А он с сосущим чувством ловил себя на мысли, что все-таки исчезает жадность жить…
Ему уже почти ничего не интересно, если б не обстоятельства, то почти ничего и не надо, да, наверное, и никого не надо, так, как раньше.
Уже даже никого не жалко или, правильнее сказать, не так сильно жалко, не жалко до боли, до самоидентификации, будто тот, требующий помощи, это и есть он сам.
Бобров, как в награду, повел ее в кафе, что расположилось рядом с проезжей частью дороги.
Они сели на улице за столик под разноцветным зонтиком и стали ждать.
За одним из соседних столиков молодняк рассказывал байки о ментах, поймавших убийцу после долгих поисков.
Вокруг были люди – наверное, хорошие, но было видно, все они покрыты мутной пеленой безрадостности, как старая тряпка серой пылью.
За другим столом заказали целую бутылку водки.
Такое случается, когда достают бутылку водки – и словно в комнате зажигается свет.
Так и произошло: лица всех посветлели, будто солнцем осветились, стали улыбчивыми и ясными.
Один из сидящих за соседним столиком, на котором стояла только бутылка водки и пустые стаканы, очень походил на его бывшего командира – полковника Федорчишина, которого все называли Федя, любителя застолий и женщин.
Как и командир, тот был яркой наружности, имел импозантный вид – высокого роста, крупный мужчина, на вид не более пятидесяти лет, с седеющими, но еще кое-где каштановыми волосами, зачесанными назад, открывающими при этом широкий чистый лоб.
Кончик носа был бордовым, как свекла на разрезе.
Глаза его, застывшие, серые, наполненные кровавыми прожилками и задымленные, как перегоревшая металлическая проволока, имели выражение постоянного удивления.
Движения его были плавные и мягкие, как у огромного кота, но в то же время он демонстрировал, как любой крупный человек, привлекательную неуклюжесть, так и казалось, что осторожничает и боится своим огромным телом кого-то задеть или что-то нечаянно толкнуть и разрушить.
Он был одет по-летнему в выцветшие грязные желтые шорты и сине-зеленую, рваную кое-где летнюю рубашку навыпуск.
Весь вид вызывал ассоциацию с престарелым, умирающим львом, родственники которого готовятся в африканской саванне выгнать его из прайда.
На него не надо было смотреть два раза, чтобы понять, что он сильно пьет.
Он поднялся и куда-то вышел, потом вернулся.
Шел к столу пьяный, молчаливый и большой ,как башня, которая вот-вот собирается рухнуть.
Боже, как он был похож на Федю!
Сел на больно скрипнувшее пластмассовое кресло и стал подрагивать головой, вроде как что-то хотел поймать зрением, и молчал.
Было видно, что он молчит, но также было ясно, что скоро заговорит, и его прорвет как в паводок плотину.
Он действительно походил на изможденного, изнуренного постоянной борьбой льва, которого изнурили самки, охотники, другие львы, отсутствие добычи в этой жизни под открытым небом в саванне.
От его вида над окружающими столиками повисла тревожная тишина.
Он с пафосом сказал:
– Писал тут один:

«Не спасают порой
Ни друзья,
Ни пророчества,
Ни раздумья о прошлом
Над речкою быстрою…

Только щелкнет
Взведенный курок одиночества
У виска…
И живешь
Ожиданием выстрела...»*

Удивительно! Алкоголик, а не все стихи забыл! Вот она – реинкарнация наяву!
Николай Петрович напряженно отвел взгляд в сторону.
На барной стойке стоял перед покачивающимся военным в полевой форме стакан водки, чистый, прозрачный, как роса, – на военной службе все пьют…
Военный взял стакан с водкой и медленно выпил, как пьют воду долгими глотками, постепенно запрокидывая голову назад.
Потом проглотил остаток, сморщился, и глаза его просветлели.
Валя проследила за его взглядом и спросила:
– У тебя, наверное, так много знакомых. Ты служил?
– Служил.
– А твои сослуживцы где?
– Подохли все, – сказал Петрович и в памяти моментально как кинолента промелькнули их лица.
– Может, они все-таки умерли? – сказала она, бесцветным голосом и стала глядеть в сторону.
Петрович вспомнил, как пил по-черному Федя, командир воинской части, в которой он служил, как маялся, выходя из запоев, его заместитель, которого все за глаза называли «жопорылый Вова», и ответил, при этом горестно качнув головой:
– Нет, они подохли…
Жизнь продолжалась дальше, ломая кайф близкого общения герпетическими высыпаниями на чистой коже начавшихся отношений.
Петрович заказал барабульку и пиво. На второе – свиные ребрышки.
– Но я пить много не буду, пардон, за рулем. А менты у нас очень злые, то есть дорого стоят, а тебя еще  домой отвести надо.
Валя неопределенно пожала плечами, как бы позволяя хоть на голове ходить.
Сама же не стала заказывать блюда, а попросила рюмку коньяка, бокал пива, чашку кофе и два печеных пирожка – один с мясом, другой с сыром.
Она выпила коньячку, пригубив рюмку, как пьют все женщины, внутренне стесняющиеся выпивать в людных местах – что поделать, еще советское воспитание. Потом отпила глоток пива из высокого бокала покрытого крупными каплями, как росой. Откусила пирожок.
Стала смотреть куда-то вперед и так походить на водителя маршрутки.
Водитель также смотрит перед собой с тупой непробиваемостью, пережидая затор на перекрестке – столпотворение никак не рассасывается, а время неумолимо бежит, тикает, как секундная стрелка на часах…
– Все умерли, с кем учился вместе?
– Да, учились вместе, – вспомнил Бобров и увел разговор в сторону. – Вроде спортсмен, привык терпеть, и учился на последних курсах неплохо. Но была слабость: беру в библиотеке книжку, на лекции раскрываю ее и чувствую – в бок толкают, лекция кончилась. А начальник курса по кличке Гунька, что значит по словарю – грязь или рубище, он же капитан второго ранга Корж Алексей Антонович, можно сказать, отец родной, спрашивает на собеседовании, мол, сколько художественных книжек в месяц читаете? Ну, отвечаю, немного, штук 20. А он говорит, мол, теперь понятно, почему вы плохо учитесь. Только не понятно, почему плохо? Ведь сессии из пяти экзаменов сдавал с одной максимум четверкой, остальные пятерки. Только кому это сейчас надо?
Валя не стала дальше выспрашивать.
В тот раз, в этом уличном кафе музыкальный уголок представляла пожилая женщина, можно сказать, старуха – сухая, изможденная, с вваленными усталыми глазами и в абсолютно черном парике.
Она исполнила песню Эдит Пиаф «non je ne regrette rien».
Издавала звуки, как пойманная птица, или произносила слова скомкано, наверное, чтобы слушателям было не понять, что она их путает, или не знает совсем.
Посетители отворачивались и хихикали.
Тут и Петрович вспомнил, что казался себе таким же, когда подходил к молоденьким девочкам знакомиться, – это так огорчало.
Переместили картинку жизни, как поменяли заставку в рекламном ролике, и все вокруг стало другим.
Словно ожидая момента, Валя начала говорить о своих проблемах.
Рассказала, что у нее дома за коммунальные долги отключили воду.
А это значит, что отключили туалет, вставив какую-то заглушку в унитаз. И смывать после посещения невозможно.
Рассказала, что теперь ей и ее дочке приходится мочиться в баночку, а потом выливать в раковину на кухне.
Николай Петрович попытался все перевести в обыденную плоскость, рассказывал, как он сам по ночам ходил на ведро, потому что зимой к туалету в их воинской части на другом конце военного городка долго было бежать.
Да тема разговора еще та, отбивающее всякое желание телесной близости.
А может, это наступала счастливая неуверенность в завтрашнем дне, говорят, так завершается умственная деградация как последний признак хоть какой-то стабильности, и начинается старость.
– Так ты мне дашь денег, долг покрыть? Я же не могу в баночку всю жизнь ходить!
– У меня нет денег, – соврал он.
– Так достань, ты же мужчина.
– А почему я должен доставать? У меня и так проблемы, долги…
– А кто мне поможет?
– Кто-то поможет, ты же не моя семья…
Глаза ее вспыхнули, и она надолго умолкла.
Пока он о чем-то думал, она вставила:
– Лучше уж одной, чем так. Как ты можешь говорить: ты – не моя семья… Хам…– и отвернулась, потом встала и пошла в туалет.
Так бывает, когда набьешь полный рот кислого так, что челюсти сводит судорогой, а еще и выплюнуть некуда.
Он смотрел ей вслед и понимал, что всегда, когда входит красивая женщина, то словно включают прожекторы, которые высвечивает только ее, и все устремляют на нее взоры.
Посетители молча смотрели ей вслед, потом сидели и ждали, когда она вернется, и опять провожали ее застывшими взглядами.
Она вернулась и сидела, молча, глядя перед собой глазами, которые никого не видели. Когда принесли кофе, она резко спросила официантку:
– А почему недолили кофе?
Девочка в синем переднике вытянула губы и ответила с округленными глазами:
– Всегда так – это же порция.
– Раньше доливали до краев, а теперь не доливают, – начала ныть Валя.
– Это вам просто воду переливали... А я вам порцию сделала, американо.
Николай Петрович удивленно посмотрел на свою спутницу, та недовольно хмыкнула и отвернулась.
Бобров почему-то вспомнил, как только сегодня утром занимал деньги у одного типа, уговаривал, обещал, но все напрасно, пока, непонятно почему, тот спросил:
– Непонятно одно – ты, Петрович, интеллектуал, бывший военный, специалист, и тут же бокс? Мне непонятно, как можно бить человека по голове? Неужели ты этим занимался?
Этот тип был странным знакомым, носил шляпу и белый шарф и, кажется, подкрашивал губы, но крутил большие дела, имел свой круг общения, в который никого не пускал, и на все свое мнение. С ним трудно было общаться, он был непредсказуем.
Николай Петрович спросил:
– А ты что, никогда не дрался? Тебя никогда в жизни не били?
– Вообще нигде и никогда. Ни разу в жизни…
Бобров помолчал тогда немного и искренне произнес:
– А меня часто били, и били сильно. Так что я часто дрался.
После этого знакомый денег Петровичу дал…
Валя пить кофе не стала, пододвинула свою чашку Боброву.
Он выпил свой кофе, сказал:
– Кофе отбивает запах алкоголя. Я всегда его пью, от ментов…
Потом он выпил ее кофе, и тут (так как сидели на улице и от прохожих были отгорожены только металлическим невысоким заборчиком или правильнее сказать – оградой) Николай Петрович краем глаза увидел пожилую женщину.
Мысль его сработала на оценку этой одинокой фигуры. Ясно было, что женщина не бомж, что давно пенсионного возраста, идет с прямой спиной, четко ставит ногу, в руках сумочка, сама опрятная.
И Бобров машинально, как реакция у любого спортсмена на движущийся предмет, поднял глаза, и их взгляды встретились.
Женщина замерла и не то чтобы ждала, что на нее посмотрят, скорее сама удивилась и тут же, как затормозивший автомобиль, застыла на месте.
Возникла пауза и она произнесла:
– Здравствуйте!
Петрович кивнул в знак того, что услышал.
Она продолжила, глядя ему прямо в глаза:
– Вы не купите мне немного пива?
Боброву от неожиданности стало не по себе, вроде как он вдруг оказался на местной улице ночью в полной темноте перед ярко вспыхнувшими лампами.
Машинально опустил глаза.
Потом посмотрел на Валю – она тоже смотрела себе под ноги.
Наверное, из вредности или от неожиданности нетерпеливо махнул рукой, мол, не мешайте!
Женщина что-то еще произнесла, Бобров все не поднимал глаз и стал тупо смотреть на стол, за которым сидел, не зная, что делать.
В душе его боролись различные чувства.
Что стоит ему купить этой несчастной женщине бутылку пива? Или отлить из бокала? Или отдать ей бокал с недопитым пивом?
«Черт, – думал Николай Петрович, – как неловко вышло, человек такую мелочь просит, а мне как-то не с руки все это сделать».
Пока он размышлял, женщина резко повернулась и пошла вниз по проспекту. Шла быстро и не оглядывалась.
Бобров поднял глаза и глубоко вздохнул, посмотрел на Валю.
Та тоже сидела в напряженной позе и вся пунцовая.
Казалось, за соседними столиками стало тише.
Вообще, навалилась неожиданная, давящая тишина.
– Знаешь, а отцы церкви говорят, – начал храбриться Бобров, – что просящему бутылку пива нужно давать, может это его последняя бутылка пива.
Она кивнула, не поднимая головы.
Николай Петрович помолчал, потом в полголоса чертыхнулся:
– А ведь у нее жизнь была, она ведь жизнь, можно сказать, прожила.
За соседними столиками загомонили в полголоса, потом заговорили по нарастающей, как будто закончился перерыв.
А Валю как прорвало.
– Наверное, и хорошая жизнь была тоже, не только такая, когда приходится просить. А теперь, видишь, просить приходится! И никто ей не помогает! Мне так неловко.
– Мне тоже стыдно, даже настроение испортилось
Бобров посидел немного, потом поднялся и направился к барной стойке.
Рассчитался за свой заказ и купил две бутылки пива, попросил их не открывать.
Это были две бутылки «Стела Артуа». Холодные, влажные и тяжелые.
Вернулся к Вале, поставил пиво на стол и посмотрел в сторону, куда ушла женщина. Но ее не было видно.
Он решил, что женщина где-то остановится у какого-нибудь магазина или бара и будет искать пиво.
– Давай поедем ее нагоним и отдадим бутылку? А вторую возьми себе.
– Давай.
Сели в машину и стали медленно спускаться по проспекту.
– Внимательно смотри по сторонам и во дворы заглядывай, она не могла далеко уйти.
– Да, да смотрю – ты же помнишь, у нее такой сиреневый костюм. Помнишь?
– Помню, помню, видишь, ее нигде нет.
Они проехали вниз по проспекту километра два до самого светофора.
Женщины нигде не было.
– Давай, я развернусь, может, пропустили?
Валя кивнула, не меняя отрешенного выражения лица.
Повернули вверх по проспекту опять проехали, никого.
– Наверное, она где-то живет и домой к себе зашла.
«Черт, – подумал Николай Петрович, – теперь весь вечер ходить как грязью заляпанный».
Он погнал машину к дому Вали.
У подъезда вышел из машины, обошел ее и открыл перед Валей дверь.
– Возьми пиво и бутылку той женщины тоже забери с собой.
– Нет, – ответила она решительно, – это у тебя пусть будет бутылка той женщины, а это просто моя бутылка пива.
Помолчали.
Только от жизни один не спрячешься, она как хищник идет по твоему кровавому следу и никогда не оставит это занятие.
Не глядя на Валю, скорее для самого себя, Николай Петрович произнес:
– Так, конечно, нельзя. Все равно что-то делать надо, не надо склоняться! Давай завтра встретимся и все порешаем?
– Давай, – быстро, но сухо ответила Валя.
Развернулась и быстро пошла к себе домой…

----------------------------------------------------------

* Стихи Владимира Гуда из книги «Предчувствие снега»

 

А. Волков. Лето было  очень жарким. Рис. А. Мартиросова

А. Волков. Лето было очень жарким. Рис. А. Мартиросова

 

 Волков А. Неотвеченный звонок: Роман в рассказах о женщинах …и немного о мужчинах… – Севастополь: «Дельта», 2014. – 336 с., илл.

 

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.