Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Николай ЯРКО

Николай Ярко

Поэт. Живет в Севастополе. Лауреат Пушкинской премии учителей русского языка и литературы стран СНГ и ...

Читать далее

Николай ИЛЬЧЕНКО

Николай Ильченко

"Что остаётся на земле от человека? Народная мудрость гласит: «Посади дерево, построй дом, воспитай ребёнка». ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Александр ВОЛКОВ. Верую!

А.Волков. Верую

Конечно, он это помнил – как в далеком детстве, обуреваемый непонятным ему тогда рвением, по весне, сначала прислушивался к стрекочущим в траве кузнечикам, потом вытаптывал их, давил при этом, ища источник звука.

Или по вечерам он сначала смотрел на неземные узоры из мерцающих в траве светлячков, потом брал в руки их светящееся тельца и удивлялся – откуда свет, если тельца эти, как хлебные мякиши плющатся между пальцами?

А то часто безо всякой цели, просто чтобы сломать, он ломал какую-нибудь тонкую зеленую ветку, а та поначалу и не поддавалась. Пока, наконец, скручивание приводило к точке невозврата – крути не крути, а ветка уже прежней не была, сердцевина ее безвозвратно повреждена, бархатистый зеленоватый камбий быстро стекленел под лучами солнца, словно испускал живой дух, и оставалось только наблюдать, как жухли брошенные под ноги раздерганные половинки когда-то красивой тонкой зеленой ветки.

Так и сейчас ,в зрелом возрасте, Соколов, в общем-то, как та сломанная им в детстве зеленая ветка, уже, казалось, прошел точку невозврата, доломал и себя тоже, можно сказать, не пил, вернее сказать, пил, но не так как раньше, и он всем своим существом с ощущением невозвратной потери понимал, что ему уже не видать прежней ухарской доли.
Но об этом-то он не жалел.
Но этого было мало.

Теперь он ограничивался обычно пивом, бокалом-другим после работы или стаканом крепленого вина и все – шел домой.

Но было уже и поздно...

Накануне Лев Иванович встретил под вечер этого душного и знойного летнего дня давнего знакомого Сергея Ивановича, с которым в прошлом часто общались семьями. Потом жизнь развела, они не виделись, как стало с возрастом часто водиться, долго, годами – не попадали в один жизненный ритм и пространство.

Сели в уличном кафе, что на улице Хрюкина, разговорились, и когда Лев Иванович на дежурный вопрос    «как дела?» ответил, мол, хуже не бывает, то Сергей Иванович, спросил:
– Болеет кто?
Тянуть было без толку, это тебе не часто повторяющийся в последнее время сон, в котором неумолимо надвигается нереально огромный, страшный ночной зверь, а товарищ не уродливый карлик, который гонит этого фантастическое существо ночью на охоту, чтобы прятаться от наваждения за словами.
– У жены метастазы в легкие...
– О-о-о-о! Людка заболела? – затянул Сергей Иванович и скис, сделав бездонными глубокие морщины, изрезавшие его лицо пожилого человека. – Я через это уже прошел, у меня сестра и теща умерли от рака легких.
Соколов внутренне сжался, агрессивно среагировав на то, что собеседник назвал жену Людкой, но тут же поймал себя на мысли, что сам к супруге всю жизнь, почему-то обращался именно так – Людка!
Потом подождал, открывая в себе осознание, что товарищ сможет ему приоткрыть тайну ближайшего пугающего будущего, и стал радоваться паузе, как приговоренный к смерти, видя, что палач суетливо разыскивает потерянный где-то топор, верит, что тот чертову железку никогда не найдет и откуда-то обязательно придет спасение.
Замер, ожидая, когда, согласно ритуалу, принесут заказанный им портвейн и водку для Сергея Ивановича.
Потом выпили за встречу, и только тогда он спросил о том, что его пугало сейчас больше всего:
– Тяжело умирали?
Переставший кривиться Сергей Иванович с хрустом откусил зеленый маринованный огурчик, тут же виновато скривил лицо и закивал:
– Очень тяжело. Поначалу скорая приезжала, делали уколы морфия. А потом я уже наркотики получал на скорой и сам колол.
– Что, такие боли? – содрогнулся Соколов, понимая, что не услышит желаемого от человека, уже прошедшего ухабистую дорогу, на которую он только-только ступил.
– Даже спали сидя, задыхались, если ложились на спину, так на подушку грудью наваливались и спали и эти боли, боли… Жуть… – он помолчал немного, поигрывая пустой рюмкой. – Все так кончают, и твоя тоже этого не минет, поэтому ходи в церковь, ничего больше не поможет, никакие средства, хотя чудес не бывает, а вдруг! Молись…
Соколов опять выпил полный стакан портвейна и заказал целую бутылку, портвейн шел, как вода – не пьянил и не успокаивал.
– А как ты думаешь, отчего твои заболели? Пили мужья? Обижали? – в тайне приготовился услышать для себя ожидаемое.
– Да нет, тут как на роду написано.
Можно было, вроде и вздохнуть посвободнее, но…
– А мне кажется, что у Люды моей рак оттого, что я бухал одно время, помнишь? Нервы ей портил. А? – чуть заискивающе, произнес он.
– Да не... Не было бы одного негатива, пришел бы другой... Я то уже знаю... Тут только молиться надо.
Вроде как можно было успокоиться, себя не бичевать, но не полегчало.
Помолчали.
Соколов обреченно осознал, что уже поздно искать причину, если беда навалилась многотонной глыбой, и тут же, как в наказание самого себя, вспомнил, как он маялся в запоях.
Жена уходила на работу, а он оставался дома один, то тут же начинал звонить товарищам.
Это, конечно, искусство – пить водку и получать наслаждение от этого.
Но пить Лев Иванович тогда уже разучился.
Куда девалось состояние воодушевления, взлета или какого-то бреющего полета над землей, как в ярком детском сне или прочитанной сказке? Все в прошлом. Тогда сразу наступило состояние какого-то похмелья, что ли, – нет, не по утрам, а сразу, стоило выпить водки, и мир застывал, как ночь, отраженная в разбитом зеркале, – страшный и мрачный.
И без посторонней помощи Соколов уже не мог!
Стали привычны эти бригады медицинских работников, выводящих из состояния запоя, каких-то неприятных людей с липкими ладонями и воровато бегающими глазками.
Раньше, выпивая, он становился веселым и всех любил. Мог развеселить кого угодно, даже чопорных дядь из научного совета, сильно пьющих профессоров и доцентов, каждое утро находящихся в состоянии обнубиляции. Это состояние психиатры расшифровывали как абстинентный синдром с поэтическим названием – ни сон, ни явь.
Но вскоре, через каких-то десять лет, после даже небольшого употребления вина или водки мир останавливался, и Соколов превращался в тупого мерзкого быка, с потускневшим, тяжелым взглядом, который только пьет, жует свою жвачку и мычит.
По утрам, он звонил кому-нибудь из знакомых, как выбрасывал белый флаг, надеясь только на мужскую солидарность.
– Привет, (например) Коля! – начинал он, и немного, как говорят, пожевав сопли, чтобы скрыть неловкость, просил: – Слушай, выручи, привези мне бутылку водки, помираю!
На том конце провода что-то мямлили непонятное, будто абонента на противоположном конце связи просили убрать за просящим нечистоты, потом вымученным голосом Николай или кто другой отвечал:
– Ладно, жди, завезу.
Утро у него стало начинаться одинаково – он просыпался и долго лежал с пустой головой, не понимая, кто он и где находится.
Потом медленно, как вода, наполняющая кружку из текущего ночью не полностью закрытого крана, осознавал, кто он и что вчера было.
И тогда всплывали в памяти они, неизвестно откуда появлявшиеся женщины.
Сейчас он не мог спокойно вспоминать о них, делишки прошлого вызывали отвращение, оставалось только корить себя, мол, зачем полез? Все заканчивалось одинаково: он трезвел, бабы пропадали – это только пьяный он был, как тряпка.
Но одна из них – «большая любовь на стороне», натуральная блондинка по имени Женя, которая зачем-то красилась в абсолютно черный цвет (и как она умудрялась между постоянными пьянками находить на это время и деньги?) – с завидным упорством появлялась в его жизни время от времени, всплывала, как дохлая рыба при отравлении реки жизни алкоголем, от которого он зависел, а потом еще звонила жене Соколова и говорила, что он ее любит. Бред!
Теперь его просто воротило при воспоминаниях об этой черно-белой или бело-черной потаскухе.
Но воротило-то только теперь.
Совсем недавно, когда все это началось, она опять возникла, как постоянно преследующая человека тень, и с места начала:
– Ну, что? Свернем с дороги? – и стала облизывать губы своим лиловым языком и вихлять высокими бедрами.
Так она говорила и двигалась обычно, когда он был готов на все.
Но времена изменились.
Лев Иванович еще подумал, что за существо такое: сама спившаяся, а ничего ее не берет, лет под полтинник, а фигура молодой женщины и лицо без морщин, разве что чуть одутловато, черты лица сглажены как у всех пьяниц.
И где-то в глубине души, где-то глубоко-глубоко что-то шевельнулось, мерзкое, грязное и темное, и Лев Иванович ужаснулся от этого ощущения, еще не чувства и тем более не мысли…
И тут же с разворота, словно в нем моментально проснулся дремавший все эти десятилетия кто-то грозный и безжалостный, резко, не церемонясь, выдал:
– Исчезни, сука! Женя, бля буду, пошла на хрен! – и повернулся к ней левым плечом вперед.
И по тому, как потускнел ее взгляд, будто убавили свет в керосиновой лампе далекого детства, и вся она съежилась, как от удара, он понял, что она поверила ему.
И тогда он ушел.
И удаляясь от нее, испытывая ощущение, словно возродился, радостно шептал про себя: «Значит, я не конченный! Ты понял, Лев? Значит, я нормальный. Не конченный я! Ты понял, Лев? Не конченный!»
А жена, в той жизни, после звонка этой подруги тогда его простила  и только сказала:
– Не обижай меня, пожалуйста…
Но то, что он мог даже подумать о том, что эта подружка из прошлого в такой момент предлагала, просто плющило Соколова стыдом, как обертку от конфеты на асфальте шинами многотонных грузовиков.
Чтобы увести мысль, от который стыдно, в сторону Соколов быстро выпил стакан портвейна. Зная, что трезвому переносить стыд тяжелее, заказал еще вина и потом спросил:
– А вы что-нибудь еще пробовали, какое-нибудь нетрадиционное лечение?
– Что только не пробовали – все бестолку… И мед, и пчелиные стволовые клетки, и грибы китайские, и АСД, и аконит, и травы, и яды…
Лев Иванович замолчал, его приятель тоже, потом Сергей Иванович спросил:
– А сейчас как супруга себя чувствует?
– Пока ничего не чувствует, все нормально, но анализы показали – метастазы легкие.
– Да-а-а… – протянул Сергей Иванович. – Химиотерапию начали?
– Начали, уже второй курс, – Соколов поймал себя на мысли, что разговор стал превращаться в своего рода переборку конфет, и стало тоскливо, он посмотрел на синее, блеклое от жары небо и поежился от раскаленного воздуха.
– А препарат где взяли?
– Купили, – быстро ответил он и, словно спохватившись добавил: – Тут тоже история. Вроде отговорили нас продавать машину, искать деньги, чтобы в Израиле лечиться, мол, говорят, Израиль – это шоу, у нас есть препарат, там такой же назначат. Только на Израиль мне бы денег от продажи машины на лечение не хватило бы. Да и квартиры тоже. А после первого цикла и ставят перед фактом – бесплатный препарат кончился, надо покупать. На каждый цикл – по 8 тысяч гривен. А таких циклов еще пять… Вот я и ищу деньги. А сам процесс передачи препарата – это что-то. Сначала дают телефон, туда звонишь, дают еще номер, потом договариваются о встрече. На самой встрече делают на автомобиле вокруг тебя пару кругов, потом зовут в машину, считают деньги, оглядываясь при этом, потом суют дозу, ампулы эти и желают здоровья. И тут же куда-то уносятся…– он выговорился, будто покаялся.
– Да, на здоровье самый прибыльный бизнес, ведь все равно родственники заплатят… Молись… – ответил Сергей Иванович. – Их не буде,т когда тебе придется жену мыть, пеленать как ребенка.
– Это, наверное, так ужасно?
– Ты об этом даже думать не будешь, будешь выносить за ними нечистоты, не замечая этого, поверь... Это станет обычным делом, незаметным, как все обычное.
Соколов выпил еще и задумался, как человек, который никак не находил именно того, самого нужного решения, потом поднял голову и спросил:
– Вот ты говоришь – верь, молись. Я хочу, чтобы она выздоровела, надеюсь и молюсь. Мне перед ней стыдно, я знаю, что виноват. А уверенности нет. И не знаю, что делать? Вот если бы какое подтверждение, чудо какое-нибудь, что ли?
Сергей Иванович о чем-то думал, и, казалось, не слышал его, потом, не поднимая головы, произнес:
– Помнишь в Библии слова, мол, если бы вы имели веру с зерно горчичное и сказали смоковнице сей: «Исторгнись и пересадись в море», то она послушалась бы вас.
– Помню, конечно, читал. Это Евангелие от Луки, я даже главу помню, это17 глава.
– Читаешь, значит! Так вот, если ты поверишь, что супруга выздоровеет, то вера твоя как крылом, колпаком непроницаемым ее накроет, и она не пропадет…
Лев Иванович так и застыл с открытым ртом, и только сил хватило из себя выдавить полушепотом – полустоном:
– Да-а…
А товарищ, после паузы, продолжил:
– Вам деньги сейчас нужны, я знаю, ты же на ментов все угробил. Тебе сколько на твоей работе платят?
– Две тысячи четыреста гривень.
– Понятно. Ты давай-ка завтра приезжай на базу мою в районе улицы Гавена, ты знаешь, ведь был как-то у меня там, пораньше, часов в семь-восемь. Как раз придет машина из Одессы, если не против грузчиком поработать, вроде с виду не совсем засох, плечи еще не висят, то я тебе буду платить. Подходит?
– Подходит, конечно, – быстро ответил Соколов и  ощутил, как у него стянулись и похолодели щеки, и почувствовал спиной поднявшиеся волоски на коже.
Выпил еще.
– Э-э-э, – вставил Сергей Иванович, – ты смотри, завтра на работу, а ты уже какой стакан по счету опрокидываешь?
– Да. Ты прав, больше не буду, – быстро ответил Лев Иванович, будто только сейчас осознал, что ступил на запрещенную территорию.
– И так уже хватит…
…Это вчера, а сегодня, если б так не заболели его мозги, все было бы, наверное, по-другому.
Как и все люди, не избежавшие накануне алкоголя, он проснулся рано после краткого, непродолжительного сна и лежал у окна, на балконе тупо уставившись на все четче проступающие в исчезающем утреннем сумраке крупные зеленые листья разросшегося под окнами ореха и прислушиваясь к ровному дыханию супруги, которая спала в комнате одна.
Не верилось, что она смертельно больной человек.
Он лежал и машинально шептал молитвы.
Позавчера он забрал Людмилу из онкологического диспансера домой после химиотерапии и теперь она приходила в себя, ожидая выведения яда из своих вен и всего организма. И еще Соколов сглаживал, старался забыть пережитые сцены, наблюдаемые им в отделении онкологии и рассказанные Людой.
А что хотелось бы забыть – было.
Он вспоминал с содроганием этих бедных женщин из онкологического диспансера, получающих химиотерапию: потерявших волосы, с глубоко заваленными глазами, смертельно бледной кожей, взглядом умирающего животного, передвигающихся, держась за стенку...
Может, и было бы все это смешно, если б не было так грустно…
В онкодиспансере на лечении постоянно находится 50 больных, из них мужчин 10-12, остальные женщины. А в дни госпитализации на лестнице перед входом в отделение выстраивается длинная очередь нуждающихся в хирургическом лечении…
Для мужчин предусмотрены два туалета и душевая, а для женщин один туалет и без всяких душевых.
Людмила рассказывала Соколову, что медсестра спрашивала у больной, прооперированной по поводу рака груди, мол, почему не подмываетесь из бутылки?
А как она подмоется? Если рука не гнется после выскабливания подмышечной жировой клетчатки с впечатанными в нее полными раковых клеток лимфоузлами?
Поэтому подмываться больным кое-как приходится в мужском туалете, в нем есть ванная или что-то похожее на ванную, подмыться можно.
А происходит процесс так: одна подмывается, а другая в это время караулит, чтобы мужики не шли.
Но мужчины всегда поднимали шум, мол, почему к нам ходите?
Женщины, конечно, странные существа.
Льву Ивановичу Людмила рассказывала, что после операции девушке из ее палаты стало плохо.
Лежала под капельницей и, вдруг, начала шептать:
– Мне плохо, ой, мне плохо, – а потом просто закатила глаза и умолкла.
Вызвали медсестру, та дежурного врача.
Дежурный врач, женщина-анестезиолог, начала кричать медсестре, мол, неси адреналин.
Та начала искать – нет адреналина.
А анестезиолог кричит истошно:
– Валя, где адреналин?
Побежали по отделениям, нашли ампулу, ввели – девушка пришла в себя.
Через два дня Люда встречает ее на лестничной площадке, скрюченную, согнутую, придерживающую место разреза и видит, что та все мылится, т.е. намеревается, спустится во двор с четвертого этажа, поясняет:
– А вдруг он сюда не поднимется?
Он – это ее парень…
Что тут скажешь?
Кормежка на отделении, в общем-то, на копейки: утром ячневая каша и стакан чая, в обед ячневая каша, но уже разбавленная водой, и чай, вечером не кормят вообще…
Стараясь не тревожить жену, Соколов стал тихо собираться на работу.
Жена дышала ровно, и казалось, что и не болеет ничем и все эти страшные диагнозы просто неудачная шутка уставшего онколога.
Эх, если бы так!
Но тихо ускользнуть не удалось, супруга, не поворачивая головы, произнесла, когда Соколову казалось, что он уже почти вышел из комнаты и Люду не потревожил:
– Лева, когда ты такой как вчера домой приходишь, мне становится грустно, мне кажется, что ты не веришь, что я выздоровею!
И укрылась простыней с головой.
Лев Иванович открыл было рот, но тут же понял, что лучше убраться подальше и вышел из комнаты потирая горящие щеки, шею и лоб.
Сейчас нужно делать одно – искать деньги на очередной курс химиотерапии, а пока будут делать химиотерапию – она не умрет. А все эти тарсаны, эпирубицины, метотрексаты, гензаары немалых денег стоят, как и все, на чем можно заработать императивно, т.е. когда обязательно при наличии диагноза родные и близкие заплатят любую цену.
Лев Иванович был рад, что вчера подрядился разгружать машины с товаром у Сергея Ивановича.
Грузовик должен был прибыть рано утром, и Соколов решил поехать на базу и там, если машины еще нет, выпить кофе и принять холодный душ, в общем, прийти в себя после вчерашнего перебора.
Конечно, к 50-ти годам нормальный человек в нашей жизни обречен стать, если не алкоголиком, то уж пьющим человеком точно, если, конечно, у него не железный барабан в груди, а сочувственное сердце.
При такой жизни, если не пить, то запросто и с ума сойти.
Правда, бывали переборы, и Соколов одно время сильно пил и, можно сказать, опускался.
Теперь ясно, каково было домашним терпеть его пьяную рожу и сумасбродные выходки.
Можно, конечно, сослаться на тяжелые времена, на отсутствие работы по профессии, на обычное невезение, на государственные перемены планетарного масштаба, а копнуть глубже – на комплексы из детства, которые тянулись от вечно ругающихся родителей, нищеты, уличных лидеров, образцов – спившихся, нигде не работающих и нигде не учащихся лиц различного возраста, которые держали в страхе весь их район, ни по одной улочке нельзя было спокойно пройти, и из-за этого вечного унижения, приводящего к осознанию, что выбраться из всего этого дерьма не удастся никогда.
Но оправдание – как дырка в заднице: всегда есть, говорил в известном фильме «Взвод» герой Оливера Стоуна.…
И это точно – всегда есть.
А он выбрался, и еще такую прекрасную женщину встретил, из прекрасной семьи.
Общаясь с Людой и ее мамой, он понял, кто такие по жизни леди! Никогда после этого не понимал анекдотов про тещу, даже к матери собственной относился с опаской, а к родителям жены – никогда.
А как Люда хорошо к нему относилась! Дома у него всегда был покой, ему было уютно и комфортно, его всегда тянуло домой. Это надо прочувствовать, когда сидит на пустой кухне с тобой твоя жена и молчит, а тебе больше ничего и не надо и никуда не хочется уходить…
Так что же он творил? Почему?
Ведь вырвался из нищеты, получил высшее образование, защитился, стал кандидатом наук – все, вроде, состоялось, но даже когда у него временно был хороший достаток, он тратил деньги почему-то в основном на блядей, джипы и сигареты, вроде как себе что-то доказать хотел.
Надо признать – деньги ему счастья не принесли…
Жена всегда жаловалась ему, что ей с ним очень тяжело, можно сказать – мучительно, всегда просила не обижать ее.
Но ему-то с ней было комфортно, за все эти десятилетия, ни разу не возникла даже мысль о разводе, ни разу, а за случайные шаги в сторону ему сейчас было мучительно стыдно, он даже оправдывал себя, говоря: «Это, наверное, был кто-то другой, это был не я! Ну, не мог я так поступить…»
Не помогало, все равно было невыносимо стыдно…
Когда диагноз стал ясен, Лев Иванович порывался позвонить дочке в Москву и сообщить о случившемся, но Людмила его как срезала:
– Ты что! Хочешь, чтоб ребенок с нами маялся? Чтоб моя дочечка знала, что может маму потерять? – и заплакала.
А когда дочка звонила в тот момент, когда Люда была в онкологическом отделении, та отвечала ребенку, что она дома и только что проснулась, вот почему ее голос кажется уставшим…
Тогда стало так стыдно.
И теперь он корил себя, что это именно из-за его пьянства, его слабостей Люда и заболела такой серьезной болезнью, и теперь ничего не оставалось, только одно – сделать все, чтобы у нее болезнь прошла…
Но как? Как?..
Понятно, что есть люди, которые живут и не прячутся от проблем за алкогольной ширмой.
Кто уповает на удачу, кто на Бога, кто просто ждет, как карта ляжет…
А если разобраться, думал Соколов, то все это одно и то же – никто себе не принадлежит, кто-то все время из людей что-то лепит. И остается, как понял Лев Иванович, не признавать, а слепо верить и надеяться, тем более что выбора-то и нет.
Он уже не раз испытывал такие эмоциональные приливы, когда не притрагивался к спиртному по несколько лет… И не тянуло к знакомым злачным местам и всегда ждущему окружению.
Жена ему часто говорила:
– Не ходи к ним, ты добрый, тебя уговорят выпить.
Он храбрился в ответ, что, мол, и сам может принять решение.
Но жизнь от этого радостнее не становилась, «бзик» трезвости исчезал, как туча уплывала, и он начинал вновь. Но все чаще и чаще осознавал с сосущим тоскливым чувством, что все равно рано или поздно ему придется, как говорят его собутыльники, пататоры эти, завязать наглухо, т.е. навсегда.
А чего он ждал?
Кто бы знал, как он себя во время подобных мысленных шатаний ненавидел…
Получалось, что Люда всегда оказывалась права, она как будто все предвидела, как будто все изначально знала…
Он вышел из квартиры и сел в свою выдавшие виды копейку, медленно поехал по району, чтобы пересечь еще пустой проспект генерала Острякова, и машинально включил радио – послышались голоса участников радиоэфира, вели какую-то передачу о поэзии. Соколов искать музыку не стал, напряженно думал о своем, но когда до его сознание дошло, что начали читать стихотворение Федора Тютчева, прислушался и при первых же словах он напрягся, словно птица которая уловила первый шелест чешуек подползающей к ней ядовитой змеи…

Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит,
И сознает свою погибель он,
И жаждет веры, но о ней не просит.

Сразу словно горячий ветер самум подул в его лицо, и слизистая оболочка глаз стала, казалось, высыхать как зеленоватый камбий на сломах молодых веток, он стал часто-часто моргать, пытаясь смочить коньюктиву слезой – но слезы-то и не было. А во рту, как всегда после возлияния, был сухой язык, который превратился в грубый наждак и скрипел, когда он прошептал:
– Всегда так! Теперь, бля, меня любой может сделать…
Выключил радио, чтобы не представлять себя волком, загнанным  глумящимися охотниками на лошадях в тупик, из которого не было пути к спасению. А всадники, хохоча, расстреливали его из ружей самого большого, двенадцатого калибра, и тело содрогалось, то от крупной картечи, которую в народе иногда называют поганкой, то от тяжелых, пронизывающих его насквозь свинцовых жаканов…
Стало тихо в салоне автомобиля.
Медленно ехал в состоянии оглушения, и на него наплывали плакаты наружной рекламы, и все почему-то грязно-желтого цвета.
И это на фоне белых стен многоэтажек, которые тоже казались буро-желтыми – будто так и не остыли за ночь от раскалившего их солнца.
Пересекая квартал, чтобы свернуть на улицу Хрусталева, Лев Иванович моментально напрягся, и его наполнили совсем другие чувства – увидел милицейскую легковушку, двух милиционеров в белых, как на парад, рубашках и что-то энергично объясняющего водителя, чья иномарка, блестя черными боками с резко вывернутыми передними колесами, застыла на обочине.
«Это «Кобра», они работают по розыску дорогих угнанных за границей машин», – осознал Соколов, вспоминая наглых милиционеров на дорогих иномарках, беззастенчиво останавливающих другие дорогие иномарки для создания массы проблем их обладателю.
Милиционеры в белых рубашках быстро взглянули на медленно проехавшую мимо них потертую копейку Соколова и продолжали с видом глумящихся над беззащитным человеком людей исполнять свои профессиональные обязанности.
«От меня же может быть дизельный выхлоп», – запоздало испугался Лев Иванович, зная по опыту, что встреча с милицией всегда несет только грязь и мразь – по-другому не бывало.
В свое время ему пришлось, пока удалось развалить сфабрикованное против него милицией дело, три месяца посидеть под стражей, среди уголовников и наркоманов. В камере самым тягостным было то, что из нее никуда нельзя было по собственному желанию выйти. И дело было не в уголовных мастырках и ментовском беспределе, а именно в этом состоянии, когда не было возможности просто встать и выйти, например, на улицу – это так подавляло!
Дело-то он развалил, но с тех пор – ни бизнеса, ни достатка, все ушло на взятки ментам, адвокатам и «нужным» людям.
Но сейчас он успокоил себя, решил, что ментам не до него, у них уже есть жертва, а на каждом километре «Кобра» не стоит, и свернул в сторону Индустриальной улицы.
По Камышовому шоссе доехал до заправочной станции «ОККО», залил бензина под завязку, чтоб неделю не заправляться и поехал к кольцу, мимо рекламы аквапарка, чтобы свернуть направо в сторону севастопольского «желтого дома», т.е. городской психиатрической больницы. Он уже заканчивая поворот, когда на него ЭТО и навалилось…
Накануне, когда диагноз супруги подтвердился, он с ней съездил в киевский онкологический центр, чтобы сделать пункцию и отмикроскопировать один из раковых узлов в легких, и после исследований, перед поездом, они зашли в Киево-Печерскую лавру. Им знакомые посоветовали приложиться в ближних пещерах к мощам целителя Агафета.
Но, как все впервые попавшие в незнакомое место люди, они сразу попали не в ближние, а в дальние пещеры, и, чтобы не возвращаться туда позже, решили сначала посетить их.
В темных подземных переходах Люда ушла куда-то вперед, а Лев Иванович, искренне не понимая – как в таких условиях можно не просто что-то делать, а даже существовать, почему-то остановился в полумраке у закрытой на замок двери, сквозь редкие досочки которой виднелись несколько сосудов, надписи на которых в темноте прочитать было нельзя. Тут подошла экскурсия, и экскурсовод, женщина в монашеской одежде, стала рассказывать, что это самое большое чудо Киево-Печерской лавры – десять мироточивых голов, среди которых, и они не знают какая именно, присутствует голова Климента, первого папы Римского.
Того самого Климента, раннего христианина, которого римляне казнили неподалеку от дома, где он сейчас вместе с женой жил, – привязали к якорю и утопили, а море вскоре от берегов-то метров на 500 и отошло!
Соколов тут же нашел Людмилу и рассказал ей об услышанном.
Она встала у двери и ждала.
Вскоре, будто так и должно было быть, пришел монах в сопровождении женщины и молодого человека, открыл дверь, стал им что-то говорить, потом снимал крышки и давал приложиться.
Тогда супруга Соколова и подошла к монаху и рассказала все о своих проблемах.
Монах был, видимо, настоящий – не упитанный и без глуповатых ужимок, он отпустил женщину и молодого человека, которые пришли с ним, а потом дал приложиться супруге к мироточивым главам и долго читал над ней молитвы об исцелении.
Позже Соколов нашел склепы, в которых были мощи и Агафета, и Ильи Муромца, но то, что его будто кто-то подвел к мироточивым главам, среди которых была голова Климента римского, не давало ему покоя.
Он все время думал об этом случае и понимал, что все это неспроста, что еще не все потеряно, нужно верить.
Наверху, в церкви над пещерами, им вручили молитву всецарицы, излечивающую онкологических больных, и рекомендовали читать каждое утро в течение года и просить, чтобы читали все, кому не безразлична судьба его супруги, – дети, подруги, просто знакомые.
Один раз в день эту молитву должен был читать и сам Соколов.
Он и читал, каждый день, с утра или в обед, если с утра не получалось
В этой молитве ему запомнились последние слова, и он часто стал повторять наизусть, когда появлялось свободное время: «О всецарица мати! Роджшая всех святых Святейшее слово. Нынешнее наше, приявши песнопение, от всякия смертные болезни исцели ны и будущего избави осуждения вопиющих. Аллилуйя».
Он читал заключительную часть молитвы, но читал, повторяя, как заучивают стих наизусть, а тут в этом повороте к севастопольскому «желтому дому» на него вдруг ЭТО и навалилось: «О всецарица мати, – произносил вслух и чувствовал, как наполняется какой-то силой, – роджшая всех святых Святейшее слово. Нынешнее наше, приявши песнопение...»
Тело его обрело мощь и наполнилось чем-то, он ощущал, что может очень многое сделать, понимал, что проникся и верит этим словам: «От всякия смертныя болезни исцели ны. И будущего избави осуждения вопиющих».
Вокруг него все заблестело, будто машина неслась сквозь облако взвившихся в воздухе мелких кусочков разноцветной фольги, он выровнял автомобиль и закончил: «Аллилуйя!», прокатив мимо психиатрической больницы в состоянии человека, который только что испытал сильнейшее потрясение.
Подъезжая к Стрелецкому рынку, как-то опустошенно, после сильнейшего переживания решил, словно с кем-то ему указывающему соглашаясь, на круге повернуть налево и проехать по хорошей дороге, а не мимо рынка по разбитому асфальту.
И только миновав автозаправочную станцию, увидел остановленную легковушку и двух милиционеров в белых рубашках как на парад.
Один из них показал Соколову жезлом остановиться.
Все произошло так быстро.
– Ваши документы, – произнес гаишник в белой рубахе и добавил: – Только документы.
Лев Иванович вынул из кожанки, в которой были документы на автомобиль и водительские права, деньги и сунул в руки проверяющему.
Тот наклонился ниже к окну и спросил:
– А вы алкогольные напитки не употребляли? Что-то запах от вас странный.
То, что милиция является настоящим злом, что именно в виде милиционера зло и явилось для людей в наши дни, что это зло абсолютное, т.е. основное, главное и все беды от них, этих посланников Сатаны, и любая встреча с представителями этой испускающей смертоносную радиацию массы заканчивается или плохо или еще хуже – все эти мысли в голове Соколова промелькнули, как бегущая черно-белая строка в телевизоре во время трансляции футбольного матча, возвещающая, например, о погоде на ближайшие сутки.
Соколов и сам не понял, как стал машинально, не думая, отвечать:
– Ничего я не употреблял.
– Пройдемте, прибором сейчас проверим вас…
И повернулся, чтобы идти к милицейскому автомобилю.
Лев Иванович, в состоянии человека, который вроде как не он, а так, марионетка, которой кто-то правит, вслед гаишнику решительно произнес:
– Никуда я не пойду, слышите, я ничего не пил и проверять меня не надо. И вообще я инвалид, – соврал он, как обычно врут представителям власти, зная, что справедливости или участия от них ждать бесполезно.
Милиционер вернулся и произнес:
– Ну ладно, счастливой дороги, – сунул документы в руки Соколову и направился в своему автомобилю.
Лев Иванович, в состоянии человека, который как фантик, обертка от конфеты, поднятый порывом ветра завис над землей на одном месте, заложил деньги в кожанку, где они находились до проверки, и только потом тронулся с места, а не как обычно, срываясь с места, когда милиция отпускала.
Выезжая на главную дорогу, пропустив десятый номер троллейбуса, следовавший к центру города, он спросил себя в состоянии человека, который дважды обернулся: первый раз услышав сзади шорох, повернул голову назад и увидел приготовившегося к прыжку тигра, и, отвернувшись от зверя, моментально, можно сказать, обжигающе осознал, какую опасность он увидел, а второй раз уже повернулся к тигру в состоянии полнейшего ужаса перед неминуемым прыжком. Но тигр почему-то не прыгнул! Но почему?
«Что это было? – вновь спросил себя он. – Ведь от меня выхлоп, конечно, есть. Я же стаканов семь портвейна вчера выпил. Почему мент отпустил меня? Неужели это молитва спасла? Если – да, то вот она – Вера! Накрывает спасительным крылом, колпаком непроницаемым и все под этим колпаком неуязвимы. Действует, значит, защищает».
Он прекрасно понимал, что сейчас, когда так нужны деньги, платить взятку в три тысячи гривен, чтобы не лишали прав, он, конечно, может, но тогда где достать деньги на лечении супруги?
Или опять идти по скользкому кругу знакомств, этих ментовских корешков, которые перед ними тусуются на побегушках, но потом платить оказывается еще дороже. Как-то он повелся на обещания, что за канистру бензина ему нарушение в превышении скорости сотрут из компьютера, но когда Лев Иванович пришел на техосмотр, оказалось, что ничего не стерто, и пришлось платить в двойном размере. А сейчас он явно нарвался на лишение права управлять автомобилем, и это в такой тревожный период. А мент, гаишник этот, из «Кобры», его отпустил. Почему? Неужели это молитва защитила? Но ведь должно быть какое-то реальное объяснение? И он всем существом понял, что другого объяснения нет.
...Он тихо ехал, и ему казалось, что его автомобиль поднимается над асфальтом, и он не в потоке, а над ним и руководит этим движением, любое перемещение зависит только от него.
Лев Иванович будто только сейчас увидел по-новому, осознал, что ли, что солнце светит и блестят плакаты внешней рекламы ярко-желтого цвета, и голубое, без единой тучки над головой небо, и пестрит листва на легком ветерке, и он полон уверенности, что все сделала молитва, которой он проникся, а раз помогла ему, а он уже не мыслил себя без своей супруги, то и жене поможет, и Соколов прочувствовал, что все готов отдать – жизнь, кожу свою, почку, хрусталик, все, лишь бы помогло, а без Люды ему ничего и не надо, и он прошептал:
– Людочка! – потом добавил в состоянии полного отрешения: – Верую! – и слезы потекли из его широко распахнутых глаз.

А.Волков. Верую. Рассказ

Волков А. Неотвеченный звонок: Роман в рассказах о женщинах …и немного о мужчинах… – Севастополь: «Дельта», 2014. – 336 с., илл.

Диагностическая карта техосмотра — документ, который заменил талон техосмотра в 2012 году. Все автовладельцы должны проходить техосмотр и получать эту карту для дальнейшего оформления полиса ОСАГО.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.