Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Николай ИЛЬЧЕНКО

Николай Ильченко

"Что остаётся на земле от человека? Народная мудрость гласит: «Посади дерево, построй дом, воспитай ребёнка». ...

Читать далее

Александр ФЕДОСЕЕВ

Александр Федосеев

Александр Федосеев родился в 1957 году в Тульской области. Окончил техническое училище, получив ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Анна ЗЕНЧЕНКО. Заснеженные розы

Анна Зенченко. Заснеженные розы

Документальная повесть

Девочка бежала, вытирая слезы, по узкой тропинке вдоль стен санаторского спального корпуса.

– Плакса-вакса, гуталин, на носу горячий блин!.. Рева-корова!.. – неслось беглянке вслед.

В спину ей из-за угла полетела еловая шишка. Продираясь сквозь густо разросшиеся кипарисовые заросли, девочка больно оцарапала себе лицо и руку. Прислушалась. Голоса за ее спиной стихли. Перед ней ослепительным осколком синего стекла засверкало неожиданно открывшееся море. Под ногами девочки зашуршала галька. Девочка остановилась на короткое время, задохнувшись от холодного ветра, затем торопливо спустилась к самой кромке воды. Она села на камешки, обняв руками колени, съежившись от прохладного ветра. Погода поменялась резко. Стоял конец августа. Еще три дня назад здесь была нестерпимая жара, и воздух оглашался криками воспитателей и восторженным визгом купающихся детей. Но откуда-то нагрянул северо-восточный циклон, который, по словам местных жителей, всегда приносит здесь, в степном Крыму, холодную погоду.

Море с равномерным шумом лениво и безучастно накатывало волну за волной на песчаный берег. Чайки, надрывно крича, носились друг за другом. Облака бежали по небу с такой скоростью, что казалось – само солнце двигалось им навстречу, то появляясь, то исчезая за обрывками туч.

Девочка закрыла глаза. Вот так бы и сидеть здесь, никого не видеть и не слышать. Почему они не отстанут от нее? Все!.. Что им надо!!! Она почувствовала себя такой маленькой, одинокой, несчастной и никому не нужной. Ей нестерпимо захотелось домой. От мамы и бабушки вот уже неделю не было никаких вестей. Слезы вновь заструились из-под опущенных ресниц, скатились по носу к подбородку.

– Э! Так не пойдет, – услышала она прямо над собой мужской голос и подняла голову. Прямо над ней, закрывая собой появившееся из-за туч солнце, стоял человек необыкновенно высокого роста с длинными развевающимися волосами, в голубой рубашке и куртке песочного цвета. – В море и так много соленой воды. Так зачем же еще плакать? – Человек снял куртку и накинул девочке на плечи. – Не боишься простудиться?

Девочка попробовала скинуть куртку с плеча, но человек торопливым жестом остановил ее. – «Погрейся! Ты замерзла. Что случилось, малыш? «Плакса-вакса» – уж не про тебя ли?» – кивнул он в сторону.

Девочка с любопытством посмотрела на незнакомца и кивнула. Где-то она уже видела этого человека.

– Вакса, гуталин… – протянул он, усаживаясь рядом и устремляя свой взгляд на барашки волн, обгоняющих друг друга. – Ничего в этих словах по большому счету нет плохого и обидного. Для меня вот, например, запахи этих «оскорбительных» предметов самые лучшие на свете – они напоминают мне мое детство. У нас в доме всегда пахло и ваксой, и гуталином. Они помолчали.

– Посмотри, что у меня есть, – вдруг, как бы спохватившись, незнакомец осторожно достал из бокового кармана куртки, наброшенной на плечи девочки, маленькую стеклянную баночку с пластмассовой крышкой. Огромная красивая бабочка сидела на дне баночки, сложив большие пестрые крылья. Сиреневые узорчатые разводы их полей окаймлялись кремовым кружевом, словно пышные бальные юбки модницы-прелестницы. Она их то открывала, то складывала, позволяя лишь время от времени полюбоваться необычайной красотой своих роскошных нарядов.

– Это нимфалида, довольно редко встречающийся у нас вид… Королева!..

– Не жалко? – спросила девочка.

– Жалко. Но уже почти что вечер, а она живет один день, и ей скоро предстоит исчезнуть навсегда, а так она пополнит собой мою коллекцию, и ею будут любоваться еще не один день…

– Всего один день?.. – огорченно протянула девочка.

– К сожалению… В жизни бывает иногда один день – как целая жизнь. А целая жизнь… как один день, – задумчиво и грустно произнес он.

Девочка недоверчиво посмотрела на незваного пришельца. Она вспомнила, наконец, где она видела этого человека. В рекреационном зале главного корпуса детского санатория Министерства обороны он часто мастерил что-то, развешивал на стены стенды, картины, раскрашивал декорации. Видела она его не раз и в парке, где он устанавливал необыкновенно красивые сказочные фигуры из фанеры на поляне сказок за центральной клумбой у фонтана. И всегда в окружении суетливых ребятишек, которые что-то подкрашивали кисточками, подносили, закрепляли, подавали, выполняя не без удовольствия несложные указания своего учителя.

– Виктор Адамович! – представился он. – А вас как, сударыня, зовут?

– Ирэн.

И детская озябшая ладошка утонула в большой и теплой открытой ладони, дружелюбно протянутой ей навстречу.

Поезд медленно подходил к вокзалу. Одетая и застегнутая на все пуговицы Ирэн уже давно стояла в проходе на выходе из вагона. За окном мелькали дачи, пригородные дома, опустевшие сады и виноградники. Она очень волновалась. Она всегда волновалась перед каждой встречей с человеком, ставшим ее судьбой. Она улыбнулась, вспоминая эпизод из своего детства. Эта их первая встреча так ярко возникла перед глазами, как будто все происходило только вчера, как будто и не было этих долгих лет – долгих запутанных жизненных дорог навстречу друг другу.

Судьба сводила их постепенно, испытывая каждого невосполнимыми потерями, страданиями, одиночеством. Они сами и не заметили, как многолетняя дружба переросла в привязанность, в необходимость в любое время дня и ночи чувствовать ладонь друг друга даже на расстоянии. После смерти единственного сына, жены, а потом и брата Виктор ощутил себя над пропастью. Еще, казалось, шаг, и он не выдержит. Ему, пережившему тяжелые жизненные испытания полыхающими дорогами войны, унесшей родных, адом плена, нависшее над ним одиночество казалось непреодолимым… За свою еще достаточно короткую жизнь горечь потерь и одиночества сполна испытала и Ирэн. И Виктор, оказавшийся в то время на ее жизненном пути, был ее единственным спасением, ее путеводной звездой и надеждой на еще не утраченное право на счастье. Жизнь для них обоих обрела смысл, тихую радость, душевный покой.

Пошел дождь. По стеклам вагона длинными плетьми захлестали струи воды. Поезд медленно вплывал в лоно вокзала. На сером фоне дождя и перрона она сразу же увидела необыкновенно яркие пышные цветы, а вслед за ними его, держащего эту роскошную охапку снежно-белых роз. Их взгляды встретились. Счастливыми улыбками озарились лица, как будто и не было этих ноябрьских дождливых сумерек и долгих месяцев разлуки.

– В моем доме снова поселился май! Ты – мое солнышко!

– А мне показалось, что это я вернулась в лето, в май… Твои картины согревают теплом, солнцем. От них исходит сияние. Мне кажется, здесь пахнет травами, цветами, морем. Вот этих я еще не видела. Это все создано без меня? – говорила Ирэн, разглядывая полотна. Она остановилась возле картины «Одинокий дуб». Картина выделялась на фоне других, преисполненных летними солнечными красками. Над дубом несутся косматые грозовые тучи. Порывистый ветер рвет крону дерева-исполина, гонит по небу облака. А он стоит себе, величественный, красивый и непоколебимый. Ирэн улыбнулась и снова, как в детстве, протянула руку, прикоснулась к большой теплой ладони: «Ты гениален! Дуб – это ты!.. Стойкий, сильный!.. Назло ветрам и грозам!».

– «И дик, и чуден был вокруг весь божий мир; но гордый дух презрительным окинул оком. Творенье Бога своего, и на челе его высоком не отразилось ничего», – процитировал он любимого своего Лермонтова.

Они сидели за домом в беседке, увитой виноградными лозами. Это был их тихий уголок.

– У тебя красивые руки, – говорил Виктор Ирэн, поглаживая их гладкую нежную кожу. – Ты мне подарена судьбой за молодость мою, которую у меня отняла война. Наш союз – это союз мая с ноябрем, – грустно заметил он. Ирэн прикоснулась к шрамам его руки. Как много на его теле было этих шрамов! Правая рука до сих пор плохо слушается и всегда чуть холоднее левой. Ее по кусочкам собирали в госпитале Кисловодска на Кавказе военные хирурги в сорок первом.

Он помнит тот день...

…Кровопролитные бои велись за каждый рубеж, каждый метр севастопольской земли. Вводя в бой новые резервы, фашисты создали тогда огромный перевес над войсками СОР (Севастопольского оборонительного района). Сравнительно малочисленные части морской пехоты медленно отходили, оказывая упорное сопротивление. Шел бой за высотку. Краснофлотцы точным огнем из автоматов и бросками гранат останавливали фашистов, яростно лезших на батарею, внезапно возникшую на пути к Севастополю. Зенитная батарея, прикрывавшая их, стояла на смерть, закрывая врагу дорогу к городу славы. На этот раз фашисты бросили на нее огромные силы. Самолеты пикировали на батарею один за другим. Дымные высокие столбы разрывов закрывали собой все расположение батарей. Но когда дым расходился, и дождь взлетевших к небу камней опускался на землю, из пламени и пыли вновь протягивались вдоль травы острые, длинные стволы зениток, и снова точные их снаряды разбивали фашистские танки. Наконец орудия были разбиты. Батарея держалась теперь только гранатами и оружием краснофлотцев 8-й бригады морской пехоты, в составе которой и воевал тогда восемнадцатилетний евпаторийский мальчик Витя Розенцвайг, выпускник 1941 года 1-й образцовой школы (ныне гимназии им. И. Сельвинского). В том бою он был тяжело ранен. Истекающего кровью, с почти оторванной рукой, без сознания его подобрали товарищи и под непрерывным огнем, рискуя жизнью, доставили в укрытие…

– О чем ты молчишь? – спросила Ирэн. Заглянув ему в глаза, она все поняла. И не стала спрашивать ни о чем больше. Они уже давно научились понимать друг друга с полуслова,   разговаривать молча.

Война преследовала Виктора всю жизнь. Являлась ночами в тревожных снах с обугленными, страшными, как пропасть, глазами. Являлась и днем, связывая память незначительными для других эпизодами. Однажды, гуляя с еще маленьким сынишкой вдоль набережной, он увидел стаю разъяренных собак, гнавшихся за котенком. Беспомощная жертва чудом уцелела, вскарабкавшись на ствол неподалеку растущего дерева. Виктор побледнел и крепко прижал к себе ребенка. Лай разъяренной собачьей стаи напомнил ему жуткие эпизоды побега из плена. И снова страшные картины возникали одна за другой. Возникали в памяти, в минуты такого молчания. Молчания о войне. Но на этот раз Виктор заговорил. Заговорила его память. Ирэн взяла его за руку. Молча слушала.

– Не могу сказать, что я был храбрым, боялся, как все, – произнес он задумчиво. – Мне казалось, что ужас войны – только страшный сон, который не может меня коснуться в действительности, состояние полного анабиоза: видя все, выполняешь любую команду чисто механически, а живешь в воспоминаниях прошлой – мирной жизни. Он помолчал, затем продолжил:

– …Идем как-то колонной: дождь, грязь, холод. Команда перебивает интересный сон – несколько суток кряду не спали – «высыпались» на ходу! Все ребята молодые, с непривычки ноги в кровь постирали. Немцы на пятки наступают. Передние успевали на привале отдохнуть, а хвост тянулся на несколько километров. Пока эти последние добредут, уже и подъем. Был такой комиссар у нас. Подъезжал на коне. Когда на команду «встать!» никто не реагировал, одного из нас пристреливал не глядя. Такую «побудку» нам устраивал. Шли дальше. Потом ходили слухи, что этот гад предателем оказался – с обозом перебежал к немцам…

Ирэн осторожно взяла его за руку, подняла на него глаза, полные сострадания и боли.

– Под Севастополем, – продолжил он, – между боями наступило затишье, и в этот момент передо мной взорвалась мина. На ногах – ни царапины, шинель в клочья, оба осколка в руки – в плечо и кисть. А в пятидесяти метрах за моей спиной на охране стоял мой ровесник. Осколок пробил его каску – мгновенная смерть. Кистевой, очень маленький осколочек, найти и извлечь не удалось, до сих пор во мне бродит и болит. Несколько часов пробыл в подземном госпитале, а наутро повезли дальше. Ночью казалось, что зря меня туда привели, воевать я еще могу, а утром руки не шевелились. Раненых переправили в порт, погрузили на катер, он подвез нас к теплоходу «Чехов», и мы пошли на Новороссийск. Катер был забит тяжелыми ранеными. Рядом со мной лежал и стонал матрос, на которого страшно было взглянуть: ранение в рот навылет – рот изорван и распахнут, язык вывален до предела… Все знали, что он ищет смерти… Только мы отошли от берега, налетели немецкие бомбардировщики, но сопровождавшие нас «военные охотники» сбили один из них, остальные сбросили бомбы в воду и ушли, не успев никому навредить. Вторая тревога была на подлодку, мы затихли так, что слышалось только наше дыхание. Минуты до отбоя тревоги казались вечностью, но она была ложной. Под нами прошла наша лодка.

Из Новороссийска нас привезли в Кисловодск – это была лучшая полоса жизни за всю войну. Там практиковал профессор Александр Маркович Сигал, одессит. Сам принимал раненых. Он спас мои руки – разработал палкой и мячиком.

Со стороны моря потянуло прохладой. Запахло водорослями. Ветер зашелестел кронами тополей за забором. Ирэн поежилась, и Виктор заботливо укрыл ее плечи шарфом, нежно обнял. Она знала, что это исповедь его души, что что-то, долгое время копившееся в ней, искало выхода, и она не мешала. Голос Виктора звучал надломлено и тихо. Это была запретная тема. Он рассказывал о войне.

К концу 1941 года, после лечения в госпитале, рядовой Розенцвайг был направлен в 23-ю морскую бригаду, где ему пришлось участвовать в Керченском морском десанте. Шли тяжелые кровопролитные бои за Керчь, но после продолжительной осады город пришлось сдать. Силы были неравны. Численность врага значительно превосходила обескровленные наши войска. Тогда в неравном бою многие товарищи Виктора пали смертью храбрых. Его, контуженного, с ранением в левое бедро, чудом оставшегося в живых фашисты взяли в плен. В колонне пленных, куда загнали его автоматчики, шло много бойцов из их бригады. Несколько раз от нестерпимой боли раненый солдат Розенцвайг терял сознание, идя в колонне, но шедшие рядом бойцы подхватывали товарища и запихивали в середину. Однажды, упав в очередной раз, он оказался замеченным одним из конвоиров, который, чтобы поднять пленного, ударил его сапогом в лицо. И только вмешавшийся вовремя немецкий офицер предотвратил автоматную очередь. Подогнали подводы под раненых и доставили до ближайшей деревни. Там оказали медицинскую помощь. Затем вместе с остальными пленными Виктор был отконвоирован в Херсон, а оттуда этапом в концлагерь, на три года изнурительных работ на шпальном заводе в Австрии. Были три безуспешных попытки побега. В одной из таких попыток спущенные конвоирами собаки насмерть разорвали одного из беглецов на глазах у остальных. Оставшиеся в живых подверглись жестоким пыткам, после которых двое не выдержали, скончались…

Был и четвертый побег… с того света. Когда наши войска приближались, продвигаясь по немецкой земле, его, больного и умирающего от тифа, закинули в барак с трупами. Наспех. Как безнадежного. Один из полицаев случайно обнаружил парня, стонущего среди умерших. Полицай оказался «своим», он вынес живой скелет – то, что осталось от него, полумертвого, навстречу советским бойцам, освобождающим лагерь. И в этот раз молодой, крепкий и выносливый организм Виктора обманул и победил смерть. Сказалось спортивное прошлое парня, многочисленные тренировки на школьном стадионе, несгибаемый дух и неудержимая воля к жизни.

В. Розенцвейг. Нежность     В. Розенцвейг.  9 мая 2009

В. Розенцвейг. Нежность В. Розенцвейг. 9 мая 2009

Тяжелые воспоминания давались Виктору нелегко. В глазах его появился лихорадочный блеск, лицо побледнело, и руки стали холодными. Ирэн осторожно высвободила руку из его ладони: «Пойдем в дом, родной. Уже холодно!». Она поняла – это предел.

В этот свой приезд она пробудет недолго. Работа фотокорреспондента требовала постоянных командировок. Обязывало и гражданство теперь уже другой страны не задерживаться слишком долго. Он понимал. Он привык к разлукам. В последнее время у него резко ухудшилось зрение, и мобильные телефоны были спасением для них обоих. Они даже придумали свою азбуку сигналов, чтобы в любой точке, где бы они ни находились, посылать их друг другу: «Я – есть! Все в порядке! Люблю. Целую. Жду».

Школьные воспоминания Виктора были одними из самых теплых и нежных. Семья жила трудно, но дружно. Отец, не разгибая спины, работал с утра до ночи, чтобы как-то прокормить близких. В городе хорошо знали и уважали дядю Адама за его доброту и умение даже самую безнадежную обувку «вернуть к жизни». Отец чинил обувь почти задаром, в долг, из жалости и сострадания к многодетным соседям и беднякам, зачастую «прощая» долги. Накладывал латка на латку на совершенно не подлежащие ремонту разбитые детские ботинки. Мать лишь вздыхала и уходила за печь поплакать. В доме порой не было даже хлеба, и Витя, будучи подростком, собираясь в школу, выгребал оставшиеся крохи из хлебной коробки. От недоедания и слабости у него кружилась голова, и он плохо слушал то, о чем говорилось на уроках. Он был лучшим художником в школе, и учителя часто обращались к одаренному юноше с просьбой оформить стенгазету, нарисовать наглядные пособия для урока. Слава юного художника надежно закрепилась за мальчиком, и однажды, прослышав о талантливом школьнике, в класс заглянул человек в погонах. Отозвав растерявшегося парня, ГПУшник, как выяснилось позже, предложил нарисовать несколько плакатов для оформления кабинета одной высокопоставленной особы. За отлично выполненную работу мальчик получил целый ящик пшена, что было в те непростые дни добрым подспорьем для голодающей семьи Розенцвайгов…

«Молчи, сынок, молчи, молчанье – золото, – учил Витю отец, забивая гвоздики в подошву ботинка, надетого на железную лапу. – Трудись, работай. Любая работа только на пользу. Работа избавляет нас от трех великих зол: скуки, порока, нужды». И Витя рос немногословным, трудолюбивым юношей. Он видел, как много работал отец, хотя от этого нужды в доме не становилось меньше. Но уважение к труду, к людям, любовь к родному городу, к Родине, целеустремленность и глубокая порядочность были воспитаны в нем родителями с самого раннего детства. А тонкое и глубокое восприятие мира, заложенное в нем от природы, выражалось в многочисленных набросках, в строчках первых юношеских стихов…

Вернувшись с войны, Виктор узнал о страшных трагедиях, происходивших в оккупированном фашистами родном городе, о массовых расстрелах на окраине Евпатории, именуемой теперь Красной горкой. Об аресте и расстреле отца – Розенцвайга Адама Васильевича – вместе с другими горожанами в январе 1942 во время высадки десанта. Ветер высушивал слезы, набегавшие на глаза, когда он пришел на это скорбное место. Скольких своих знакомых, друзей, одноклассников, невинно убиенных, покоившихся теперь здесь, не досчитался он тогда, вернувшись с войны!..

* * *

…Это было необыкновенно солнечное майское утро. Ирэн проснулась от осторожных прикосновений. На подушке, едва касаясь ее щеки, лежал букет влажной белой, упругой сирени, источавшей божественный аромат. А рядом стоял улыбающийся Виктор. Он вставал обычно очень рано, до восхода солнца, брал этюдник и уходил к морю. Вот и сегодня он принес несколько набросков будущих картин. Поправив прядь разметавшихся по подушке волос Ирэн, он тихо произнес:

– С добрым утром, родная!

– Ты встречал рассвет?

– Да! – улыбнулся он. –

Сегодня я видел, как утро раннее

лучами солнца тьму протаранило.

Как месяц таял подобно льдине,

и звезд угасали аквамарины.

И блики по морю рассыпались колко,

и вмиг запылали вершины на елках,

и свет по росистым полянам разлился,

и лист хрусталем паутин заискрился.

С кузнечиком хором цикады запели,

цветы от обильной росы опьянели,

и загорелись солнца осколки

на листьях сирени, на кленах, на елках.

«Осанну» природе пчела прожужжала,

что мед и пыльцу с цветов собирала.

Исчезли все тени ночные и страх.

Утро купалось в рассветных лучах.

– И это родилось сегодня?

– Да! Для тебя, любимая!..

Ирэн прижалась щекой к его руке: «Счастлив тот, кто открывает в себе внутреннее богатство», – так, кажется, сказал Шопенгауэр, а я все открываю и открываю его в тебе. И этим счастлива! И богата! И если бы не эти бесконечные разлуки…»

– Счастья целиком, без примеси страданий не бывает. – Он взял в руки веточку сирени. Она напомнила ему о его безвозвратной юности.

– Ну вот, сынок, ты и вырос у меня!.. – Отец повернул Виктора к себе. Мама расправляла складку на его отутюженных брюках, суетилась возле сына, нетерпеливо стоявшего перед родителями и поминутно поглядывающего на раскрытое окно. «Опять две складки нагладила! Так и не научилась брюки гладить… Совсем взрослый!» – сказала она, вытирая слезы.

Отец сделал торжественное лицо и обратился к сыну с напутственными словами: «Сегодня 21 июня 1941 года, сынок! Запомни этот день. Сегодня ты стал взрослым! Перед тобой – много дорог. Выбирай! Иди по жизни прямо, смотри людям в глаза честно и помни: другой родины у тебя нет, как и других отца и матери!..»

Отец хотел еще что-то сказать, но за окном послышался тихий свист.

– Ох! Соловьи-разбойники твои! Иди уже! – махнул отец рукой.

– Витя! – раздалось сразу несколько голосов. Ватага парней, аккуратно подстриженных и причесанных, в белых рубашках, стояла у ворот, поджидая Виктора.

– Мне пора! На выпускной опоздаю, – сказал он и поспешил к ребятам. Ребята шумной толпой двинулись к школе.

– Подождите, хлопцы, экспроприируем чуть-чуть! – остановил товарищей неисправимый «авантюрист» Яшка, когда они проходили мимо палисадника одного из низеньких домов по улице Ленина. За невысокой оградой цвел пышными белоснежными гроздьями куст бело-розового жасмина – как показалось Яше – «все равно ничей». Яшка быстро перемахнул через низенький заборчик, за ним – Жора, а следом за ними и Витя.

В. Розенцвейг. Нежность

В. Розенцвейг. Нежность

Мальчики наломали охапку душистых цветущих веток и когда уже стали перелезать через забор обратно, откуда ни возьмись – выскочила маленькая собачонка и с яростным лаем вцепилась в штанину замешкавшегося Виктора. Затрещала материя на новых брюках, и в зубах собачонки остался клок от его выпускных штанов. Вслед за собачонкой из дверей дома выскочила сердитая женщина, но при виде растерявшихся ребят она вдруг неожиданно остановилась. Ребята стояли потупившиеся и виноватые.

– Но мы ведь не с корнями… – попробовал оправдаться Яша, – вырастет еще! Сима толкнул в бок Яшу: «Да помолчи ты!». И стал смущенно извиняться:

– Мы это… девочкам… У нас сегодня выпускной… извините нас…

– Что вы, что вы! – замахала руками хозяйка. – Подождите, ребята, я сейчас… Через несколько минут Витины брюки были зашиты, а цветы на клумбах и кустах почти все оборваны вышедшими на шум хозяевами из соседних дворов. Мальчики шли по улице с букетами цветов, смущенные, провожаемые улыбающимися людьми. Им махали, выкрикивали вслед напутственные слова и добрые пожелания. А возле школы уже было не протолкнуться. Духовой оркестр играл «Амурские волны». Тут же кружились пары, девчонки – выпускницы в белых кофточках и в юбках с отглаженными складками бегали в толпе, группировались по классам. Ребята отыскали своих. На крыльцо с рупором вышла директор школы Антонина Степановна Булатова и объявила построение. Витя искал глазами ее! Она появилась так неожиданно, что он не успел прийти в себя. Разрумянившаяся, с выбившимися из-под гребенки пышными непослушными кудряшками коротко остриженных светлых волос, в белой кофточке с комсомольским значком девушка была похожа на пышный бело-розовый цветок из букета, который Витя сжимал в руках. Он так разволновался ее появлением, что почувствовал, как пальцы стали потными и непослушными. Витя протянул ей цветы. Это было так неожиданно, что она не успела их подхватить, и тяжелые ветки одна за другой посыпались на землю. Они оба бросились их подбирать. Их пальцы встретились…

– Почему-то белая сирень пахнет сильнее, чем лиловая, – задумчиво проговорил Виктор. Ты опять едешь в заповедник?

– Да, я еще не все отсняла. В Карадагском заповеднике я не нашла жужелицы. Представь себе. Не зря ее занесли в Красную книгу. Найди мне жужелицу, а? – Ирэн умоляюще посмотрела на Виктора.

– Друзья не спрашивают зачем, друзья спрашивают когда, – улыбнулся Виктор своей обаятельной улыбкой.

*   *   *

Сентябрь. Бархатный сезон в разгаре. Толпы загорелых отдыхающих лениво прогуливаются по улице Фрунзе в поисках развлечений. Маленькое кафе, в котором мы расположились за небольшим столиком на двоих, оказалось полупустым. Попсовая музыка звучала так громко, что мы почти не слышали друг друга. Зеленый чай в наших чашках совсем остыл, а пирожные, которые мы заказали, так и остались нетронутыми. Мне нелегко было смотреть в глаза своей собеседницы – столько муки, отчаянной пустоты и безысходного горя было в их глубине. Это была Ирэн. Я представляла ее себе несколько иной. Она оказалась моложе, чем я ожидала. Она была красива, грустна и сдержанна. Наконец она заговорила, каждое слово подбирая с трудом.

– Я уволилась с кафедры журналистики и переехала в Евпаторию. Работа нашлась под Белогорском, и я три дня работала, а четыре была дома. Каждый раз, возвращаясь в пятницу утром домой, я летела как на крыльях, и мне казалось, что автобус из Симферополя ползет невероятно медленно. Я тщательно рассматривала все, что видела из окна: как ветви акации меняют оттенки, какой формы облака, что зацветает, как выглядит море. И потом рассказывала Виктору, который уже не выбирался так далеко, и зрение его все больше подводило. Ему, известному крымскому художнику, автору более тысячи картин, лишиться созерцания природы, красоты мира, возможности отображать ее в своих полотнах было еще одним тяжелейшим испытанием. Но вот что удивительно: он мог по запаху определить оттенки морской воды в разное время года и помнил, где в городе растет какой куст. И если я находила что-то новенькое, занимательное, мы ехали туда, несмотря на то, что и ходить Виктору становилось все труднее. Он хотел все видеть! Он невероятно хотел жить!

Фамилию я оставила свою, хотя и была согласна стать Иреной Розенцвайг. Но Виктор сказал: «Я не хочу, чтобы ты мучилась с ней, так же, как я. Все мои родственники уже кто – Андриевский, кто Антошкин. И сын фамилию другую носил, и дети брата. Отец мой замечательный был человек, а вот фамилию его уже никто, кроме меня, не носит». Обрубили розовую ветвь. (Rosenzweig – ветка розы с немецкого. – Авт.). Исчезла фамилия… И самое страшное даже не в том, что она исчезла, а в том, что вместе с ней исчезло нечто важное – та редчайшая нравственная чистота, великая духовная сила, что жила в Викторе и которая не осталась ни в одном из его родственников.

Он очень любил жизнь, обожал свой город, людей, проживающих в нем. «Каждая улочка, каждый камень, каждое деревце – родное и близкое сердцу моему», – говорил он. Любил не поверхностно – глубоко. «Любить глубоко – это значит забыть о себе», – так, кажется, сказал Ж. -Ж. Руссо. И он забывал о себе во имя этой высокой любви. И тогда, когда, не задумываясь, в первый же день войны добровольцем вместе с другими своими сверстниками шагнул в самое пекло войны, встав на защиту Родины и своей маленькой, родной Евпатории. И потом – всю жизнь защищая слабых и не умея защитить себя перед несправедливостью и жестокостью неласковой к нему судьбы. Это был истинный рыцарь, сильный духом, обладающий странно уживающимися в нем противоборствующими качествами: силы и слабости, мужества и хрупкости, эмоциональности и сдержанности.

…Я отнесла ему сегодня белые розы – он их любил дарить мне. Я долго сидела там одна среди памятников, оград и тишины. Последние лучи солнца золотили кроны деревьев, играли в траве и цветах… Вдруг в траве что-то завозилось, и на край каменной плиты выполз огромный лиловый жук – та самая жужелица, которую я тогда попросила его найти.

Автор: Анна ЗЕНЧЕНКО, Евпатория. Источник: «Литературная газета + Курьер культуры», №6-2015.

Метки записи:

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.