Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Нина ОРЛОВА

нина орлова2015_

Поэт и музыкант Нина Орлова живет в Новосибирске. Она пишет стихи и песни, ...

Читать далее

Валерий ВОРОНИН

Валерий ВОРОНИН

 

Поэт, прозаик, популярный писатель, исследователь, участвующий в поиске исторических артефактов.

 

Биография

Родился в г. Кривой ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Борис КОРДА. Из книги «Подарок судьбы»

дети войны

Остарбайтеры

После дикой, даже для нашего жестокого девятнадцатого века расправы – публичного и показного убийства каждого еврея Волковинецкого района, немецкие фашисты ужесточили репрессии среди мирного населения. За малую провинность  -расстрел или повешение.

В то же время всю молодежь от шестнадцати лет и старше отправляли на каторжные работы в Германию. Браковали только явных калек или совсем слабых ребят.

Остарбайтеров, бесплатную рабочую силу – так называли оккупанты восточных рабочих: русских, украинцев, поляков, белорусов и других, везли своим помещикам и фабрикантам в товарных вагонах. Отправляли эшелоны по воскресеньям, имитируя праздничную обстановку. В этом случае отпадала традиционная необходимость отпускать с работы близких родственников провожать уезжающих в рабочие дни.

Будучи уже токарем среднего разряда, я воспользовался свободным временем и пошел провожать свою двоюродную сестру Александру.

В тот день выдалась прекрасная весенняя погода. На чистом голубом небе старательно трудилось, высоко поднявшееся солнце, согревая часть вспаханного поля, ярко-зеленую траву вдоль железнодорожной насыпи и все вокруг. У самой станции вытянулись вверх, в небо, своими черными мётлами стройные тополя, готовые вот-вот распуститься.

Погрузка остарбайтеров была отработана до мелочей. У каждого вагона стоял немецкий унтер-офицер со списком уезжающих, два автоматчика и переводчик. Нашу, в основном еще безусую, молодежь подвозили на машинах, на пароконных подводах и, большую часть, подводили строем. Немцы-распорядители направляли их в заранее определенные вагоны.

Когда погрузка закончилась, началось тягостное прощание. Сидя в вагоне, Шура заплакала. Видя ее слезы, разревелись в голос ее брат Валентин и я. Шурина мама тетя Ирина не могла провожать родную дочь – сильно болела. В это время торопливо подошел паровоз. Едва он соединился с товарным поездом, как в голос заплакали все разом: и провожающие, и уезжающие! Молодая, на вид, черноглазая женщина с заметно поседевшими волосами, потеряла сознание и упала навзничь. Ее окружили знакомые и начали поднимать.

В это время кто-то громко запел низким, но сильным голосом:

В воскресенье мать-старушка,

К воротам тюрьмы пришла.

Своему родному сыну,

Передачу принесла.

 

Эту печальную, фольклорную песню Восточной Сибири, дружно и разом, во весь голос подхватили все: и отправляемые в фашистское рабство молодые парни и девушки, а также провожающие их родные и близкие. У меня нет ни музыкального голоса, ни слуха, но я пел, если можно так выразиться, изо всех сил.

Стихийно возникшая, в определенный момент и в конкретном месте, эта песня звучала, как сигнал тревоги, как набат!

Немецкая охрана торопливо защелкала затворами автоматов и выстроилась вдоль вагонов, пронзая нас жесткими, сердитыми взглядами. Они были готовы стрелять, по команде, в родителей, провожающих в Германию своих детей, и пришедших проститься близких друзей.

дети войны концлагерь

Товарный поезд, заполненный молодежью Волковинецкого района, торопливо тронулся и, набирая скорость, поспешил на запад.

Высоко подняв головы, мы начали расходиться по домам. В тот памятный воскресный день я впервые в жизни понял, что значит духовное единение нашего народа.

Мою двоюродную сестру Шуру отправили в Германию, если мне память не изменяет, весной 1943 года. А холодной осенью приехала к тете Анюте из Донецка, моя двоюродная сестра Алла, о которой лично я, практически, ничего не знал. В нашем доме о ней иногда вспоминали, но я, будучи еще ребенком, никогда не думал об этом.

Вскоре, мы пошли с мамой в родное село Кориченцы. Едва мы вошли в хату, как худенькая и стройная черноглазая девушка бросилась маме на шею и сильно расплакалась. Она просила маму приютить ее в нашем доме, но что-то не договаривала.

Тогда мама попросила меня наносить бабушке полный бочонок воды, что я постоянно делал во время каждого посещения.

Только после освобождения от фашистских оккупантов, я узнал, что моя двоюродная сестра Алла – родная дочь тети Оли, которая вышла замуж вопреки воле родителей и уехала на Донбасс, когда меня еще не было на этом свете. Жили они хорошо и весело. Днем Илларион работал на шахте коногоном, а вечерами играл на баяне и хорошо пел. Ему подпевала сильным голосом черноглазая красавица Оля.

Оказывается, моя несравненная бабушка Елена Трофимовна и замечательный дедушка Никита Григорьевич одинаково невзлюбили бравого весельчака Иллариона.

– Да, красавец-парень: крепкий, стройный и плечистый шатен, ничего не скажешь. Любой меховой инструмент звучит и пляшет в его руках, будто живой. А что еще он умеет делать? Ни-че-го! Да за такого бестолкового парня ни одна порядочная девушка не пойдет замуж. Вот увидите!

Но ее величество, государыня – судьба распорядилась по-своему. Сначала за музыканта Иллариона вышла замуж их младшая дочь Оля. Первую дочку назвали Аллой. По рассказам мамы знаю, что у них были еще и другие дети. А когда Алле исполнилось семь лет, тетя Оля заболела тифом и умерла. Ее дети осиротели. Тогда, сердобольная тетя Анюта, будучи уже замужем за Лесковым, оставила его и уехала к Иллариону в Донецк нянчить его детей, поскольку своих никогда не было. Вскоре они поженились. Таким образом, вторая дочь супругов Дзюбенко стала женой разудалого музыканта Иллариона. С тех пор Алла называла тетю Анюту мамой.

Но через три года, преданная тетя Анюта крепко приревновала гулену Иллариона и вернулась к Лескову – своему первому супругу.

Вскоре Илларион женился на молодой девушке, и она родила ему двоих детей.

До оккупации Донбасса немецкими войсками наша Алла закончила девять классов и прилично знала немецкий язык.

Работая рассыльной в какой-то управе, она услышала, что ей выписывают повестку для отправки на работу в Германию. Быстренько собрав кое-какие вещи, Алла села в попутный поезд и приехала в Кориченцы к своей бабушке и тете Анюте, которую называла мамой.

Выслушав Аллу, мама пошла в бывший сельсовет (тогда эти заведения назывались управой) и оформила с новым старостой документ, что Алла, приемная дочь тети Анюты и родная внучка бабушки Елены Трофимовны, берет их, в силу нетрудоспособности, под свою опеку.

Так моей маме, при содействии Ивана Фуртонатовича, удалось спасти Аллу от угона в Германию.

А вот спасти свою родную дочь Олесю от фашистского рабства мой отчим не смог. Ее увезли в Лейпциг.

 

Счастливый промах

В начале марта 1944 года, после жестоких февральских вьюг и морозов, началась весенняя оттепель. Грунтовые дороги сильно развезло и, хваленный немецкий автотранспорт, то буксовал на месте, то скатывался в кювет. Стараясь задержать  успешное наступление Советской Армии, оккупанты решили установить на Волковинецкой нефтебазе дополнительную цистерну, для создания необходимых запасов дизельного топлива.

Для этой цели они притащили трактором на районную нефтебазу, обгоревшую железнодорожную цистерну, а для ее установки в определенном месте, вызвали из нашей МТС два десятка рабочих. Вместе со мной, сюда попали Гриша Мартынюк, Виктор Горбатюк и многие другие.

Я обрадовался, поскольку наш огород, на котором стояла крестьянская изба, вплотную примыкал к нефтебазе, плотно обтянутой колючей проволокой. Но там, в одном месте, можно было приподнять ограждение и убежать домой. Требовалось  только отвлечь внимание, руководившего нами немецкого лейтенанта.

Едва мы окружили эту злополучную цистерну, чтобы чуточку подравнять ее, как из-за плотной тучи выглянуло приветливое солнышко, и неожиданно выскочил краснозвездный самолет-пикировщик, от которого тотчас оторвался короткий и слегка заточенный столбик, напоминая огрызок черного карандаша. Он падал, слегка ковыляя, прямо к нам.

– Наши летят! Ура-а-а! – не помня себя от радости, закричал я.

Короткий столбик упал под откосом на два метра ниже цистерны с топливом, и все стихло, только слабый шумок стоял в моих ушах.

Тотчас ко мне подбежал немецкий офицер с пистолетом в руках, из ствола которого шел легкий дымок. Я понял, что гитлеровец стрелял, но я не слышал. Он сердито смотрел на меня черными, как смола, глазами, и резко шевелил ртом, но вокруг стояла непонятная мне тишина.

В этот момент к нему подошел наш электросварщик и, глядя на меня, показал рукой, что я еще мал и покрутил указательным пальцем у своего виска. Тотчас его окружили  и другие работники машинно-тракторной станции.

Видя единодушное возмущение всех рабочих, фашист нехотя спрятал пистолет в кобуру.

Ко мне подошел сердитый начальник токарного цеха Николай Иванович, взял меня за плечи обеими руками, развернул к выходу и дал пинка.

Только тут я понял, что оглох и, сильно испугавшись, ушел домой. Побрел вокруг, чтобы фашист не выследил мой дом.

Во дворе меня встретили Иван Фуртонатович и моя любимая мама. Насторожившись, они что-то спрашивали, но я ничего не понял.

– Мама, я ничего не слышу, – сказал я. – Теперь буду таким глухим, как наша бабушка, – затем, войдя в дом, упал на кровать и расплакался навзрыд.

Сильно побледневшая мама, прикусила нижнюю губу и достала из серванта бутылку самогонки, но мой отчим отрицательно покачал головой. Тогда мама полезла на чердак и принесла одну головку сухого снотворного мака. Затем, она покормила меня обедом, дала стакан теплой сладкой жидкости и уложила спать.

дети войны село

На следующий день проснулся чуть свет и почувствовал себя намного лучше. Ранним утром позавтракал и снова принял снотворное. Только на третьи сутки я услышал раскаты грома и сильно обрадовался. Затем постепенно стал разбирать отдельные звуки и даже человеческую речь, если говорили громко. Такое состояние меня немного успокоило. Но на работу в МТС больше не ходил.

Приблизительно через неделю снова выпал пушистый снег и плотно прикрыл готовую, было, проснуться землю. Я взял коромысло, два ведра и направился за водой. Возле колодца встретил своего соседа и товарища по токарному цеху Виктора Горбатюка.

– Привет, Борис! Как самочувствие? – по-дружески спросил он.

– Здравствуй, Витя! – обрадовался я встрече. – Поправляюсь потихонечку, – ответил я.– Слышу немного лучше, но часто шумит в голове. Как дела в нашем цехе?

– Все по-прежнему. Только нам прислали немецкого офицера-гестаповца. Он многих расспрашивал о тебе. Мы сказали, что ты тронулся от взрыва советской бомбы. Так что меньше показывайся на улице.

– Спасибо, Витя! – поблагодарил я друга.

– Это нашему летчику низкий поклон и сердечная благодарность, что он чуточку ошибся, поспешил. Иначе мы бы все там сгорели. Понимаю, советский летчик, выполняя задание, прорвался к нашей станции через немецкую зенитную батарею, рискуя головой. Но его маленький промах оказался для нас с тобой счастливым. Пусть и ему судьба улыбается до конца жизни!

В это время со стороны станции послышался нарастающий стрекот мотоцикла.

– Пока! – быстренько попрощался Виктор, стрельнув на меня черными глазами, и ушел.

Я тоже поспешил домой.

 

Облава

Спустя несколько дней на улице резко потеплело. Снег начал таять. Все дороги, кроме мостовой, сильно раскисли. Деревянные колеса телег и подвод, обтянутые стальными обручами, погружались в жидкое месиво по самые ступицы. Даже крупные колеса автомобилей постоянно буксовали и оставались на месте. По этой причине пришлось отменить поход к бабушке в родное село.

Глубокой ночью раздался сильный и требовательный стук во входную дверь, затем – в окно. Стучали прикладами винтовок. Во дворе слышалась раскатистая немецкая речь.

Мама торопливо вскочила с постели и, как была в белой нижней рубашке, побежала открывать. Иначе фашисты начнут стрелять по дверям и по окнам. Такие облавы на нашей станции заметно участились.

– Всем трудоспособным гражданам, – пробасил незнакомый низкий голос, – быстро одеться, обуться, взять с собой сухой паек на одни сутки и выйти во двор. За невыполнение указаний – расстрел на месте!

Мы начали торопливо одеваться: Иван Фуртонатович, я и, ночевавшая у нас, двоюродная сестра Алла.

Сильно озабоченная мать позвала в дом щупленького полицая, с белой повязкой на рукаве, повела его в комнату и показала, крепко спавшую сестренку Леониду.

– Ладно, – как-то недовольно произнес полицай. – Оставайтесь при своем ребенке.

А нас троих вывели во двор и каждого направили в отдельную колонну, чтобы не могли сговориться и убежать.

Начался рассвет. Бледное солнце, прикрытое мутными облаками, слабо освещало дорогу, соседние дома и огороды. Булыжная мостовая была по щиколотки залита жидкой грязью. На многих бугорках у дороги еще лежал поблекший снег, хотя на некоторых из них уже пробивалась зеленая трава.

– Привет, Борис! – подошел ко мне сзади Виктор Горбатюк.

– Привет! – неимоверно обрадовался я.

– Тише! – понизил он голос до шепота. – Предлагаю держаться вместе, только учти, без лишних эмоций! – напомнил он встречу с советским самолетом.

– Понял. Учту! – твердо заверил я.

Нас построили в колону по четыре и тотчас повели в центр. Охраняли местные полицаи с белыми повязками на рукаве, и конные автоматчики в немецкой форме.

Иван Фуртонатович шел далеко впереди меня, а его сын – сзади. За ним, в самом хвосте я мельком увидел двоюродную сестру Аллу.

По деревянному переезду пересекли железную дорогу и направились в Волковинцы. Шли строго по булыжной мостовой, поскольку вокруг настолько раскисла почва, что ноги утопали в грязи выше щиколоток.

Рассвело. Сразу за райцентром, возле молодой лесопосадки, я увидел ровную продольную площадку, на которой только начала пробиваться молодая трава.

– Узнаешь? – тихо спросил Виктор.

Я отрицательно покачал головой.

– Это, – шепнул он, – братская могила невинно убитых евреев нашего района.

И тотчас всплыла перед глазами веселая и белозубая смуглянка тетя Рая, оба ее сына: Толя и Миша, и многие другие несчастные люди, которых еще недавно видел за колючей проволокой районного гетто.

– Подтянись! – пропищал дискантом высокий полицай, как бы напоминая, кто тут, в данный момент, законная власть. Колона ускорила шаг.

Затем, обогнув справа, большой перекресток: Жмеринка-Деражня и Волковинцы-Летичев, подошли к пирамиде темно-зеленых деревянных ящиков, накрытых сверху плотным брезентом.

– Патроны, – прочитав название, заметил Виктор. В это время начался сильный дождь. Все бросились за пирамиду влево, а Горбатюк, схватил меня за руку и потащил в другую сторону. С наветренной стороны мы залезли под брезент. Мой друг торопливо снял правый ботинок, вытащил оттуда приличную заточку, сделанную из ленточной пилы, и попросил: – Подсади!

Выбравшись наружу, я присел. Виктор встал мне на спину и быстро взобрался наверх. Через пару минут он вернулся, и мы снова забрались под брезент.

– Если испортим хотя бы несколько ящиков, значит, не зря мы тут мокли! – уверенно заявил он.

Я восхищался поступком друга.

Вскоре мы услышали какой-то шум на перекрестке. Выглянули. В кювете лежал на боку немецкий грузовик. Дождь почти прекратился.

– Пошли. В данный момент мы просто обязаны помочь немецкой армии, – заявил Горбатюк и первым побежал к машине. Следом подошли другие.

Когда дизельный грузовик с черными крестами уехал, мы снова влились в свою прежнюю колону.

Во второй половине дня выглянуло долгожданное солнышко. На улице потеплело. Вместе с нашими односельчанами, мы обкопали и вытащили еще несколько немецких машин. А к концу дня нас построили, пригнали в бывший военкомат и приказали занимать трехъярусные койки.

Меня и Виктора направили на третий этаж.

– Ваши койки в конце залы, возле окна, – показал рукой невысокого роста белобрысый полицай. Я мигом рванул туда.

– Погоди, – остановил меня Горбатюк. Он достал из кармана самодельную зажигалку, чиркнул ею и посветил, пристально разглядывая солому на деревянной кровати.

– Смотри! – тихо шепнул он.

Я широко открыл глаза и ужаснулся. На соломе лежали и медленно ползали бледные, тощие, но очень крупные вши.

– Здесь, еще недавно, жили наши военнопленные красноармейцы, – пояснил Горбатюк.

– Я сюда не лягу! – брезгливо поморщился я. Лучше просижу где-нибудь всю ночь в углу.

– Боря, ты прав, – серьезно шепнул Виктор. – От укуса вши можно заболеть тифом или еще чем-либо пострашнее. Но не спать категорически нельзя. Иначе завтра весь день будешь ходить, как больной и к вечеру свалишься. А фашисты пристрелят тебя, как немощного пацана. Давай ляжем на пол в этом углу: голова к голове, не раздеваясь. Главная задача – выспаться. Понял?

– Да-а, – шепнул я и подумал: «Как мне повезло, что Виктор Горбатюк выбрал меня в напарники».

Утром полицаи подняли нас чуть свет, но я чувствовал себя вполне отдохнувшим.

Едва мы спустились во двор, как к нам подошла моя мама.

– Здравствуйте, ребята! – бойко поздоровалась она. – Витя, мама к тебе сегодня не придет. Ждет врача. Заболел твой папа. Возьми свой узелок. Спасибо, что держитесь вместе. Вас очень хвалил Иван Фуртонатович. Алла тоже вас видела. Счастливо. Побегу. Дома с тетей Анютой осталась маленькая дочурка. Сынок, только не убегай, если не уверен! – и, низко опустив голову, быстро ушла.

– Завтракать!– пробасил рослый полицейский. – Кто не успел, тот опоздал!

Витя схватил меня за руку и потащил к полевой кухне, стоявшей в глубине двора.

– Быстрее, иначе окажемся на шкентеле! – шепнул он.

Я понял. Отстающих невольников били нагайками или прикладами.

Подбежав к полевой кухне, я резко подставил свой котелок – жестяную банку из-под консервов. Следом протянул свою емкость Горбатюк. Он умышленно пропустил меня вперед: – Теплый напиток поможет согреться.

Виктор оказался прав. Эрзац-кофе, слегка разбавленный патокой, позволил нам «согреть душу», как говорила моя любимая бабушка.

Вскоре нас построили в колонну по четыре и снова привели на знакомый перекресток.

Начался рассвет. Тут каждой паре вручили двухметровый шест и приказали продеть его в пеньковые петли ящика со снарядами. Затем, поднять его на плечи и нести на север в сторону Летичева.

Нас охраняли пешие полицаи с винтовками в руках и немецкие всадники, вооруженные автоматами. Замыкали колону четыре высоких жандарма с сердитыми овчарками на ременных поводках.

Снаряды, которые мы несли, предназначались для стрельбы по нашим же освободителям.

Такая вопиющая несправедливость не понравилась Всевышнему, а потому он сердито швырял нам в лицо колючие крупинки льда и обильно поливал сверху холодным дождем.

Через пару часов, когда темная ночь уступила место ненастному дню, поступила долгожданная команда:

– Привал!

Мы шли друг за другом с правой стороны колонны и тотчас опустили тяжелый ящик на землю. Виктор, шагавший впереди, сразу присел на краешек, а я вытащил жердь из петель, сунул ее под огромный куст опавшего шиповника и приподнял, надеясь спрятаться от дождя. Но там лежал небритый автоматчик в грязной телогрейке и серой шапке с красной звездой. Цепко глядя на меня, он приложил к губам указательный палец левой руки.

Я моментально опустил ветки, и мы с Виктором одновременно сели на проклятый ящик.

– Борис, ты знаешь, что мы несем? – нарочито погромче спросил Горбатюк.

– Снаряды.

– Правильно. Это бронебойные снаряды против танков. Значит, где-то под Летичевом они готовят противотанковую оборону. А назад, как говорили полицаи, нам предстоит нести патроны. Ведь их техника застряла тут по самые уши. Потому немецкие солдаты вместе с полицаями провели тщательную облаву и поставили на ноги все взрослое население Волковинец.

Я, конечно, догадался, что Виктор рассказывает все это не мне, а советскому разведчику и обрадовался его сообразительности.

– Особенно тщательно охраняются перекрестки дорог. Там они построили доты, установили зенитные пушки и крупнокалиберные пулеметы. На дорогах постоянно шастают конные патрули и устраиваются легкие засады, снабженные переносными радиостанциями.

– Подъем! – прозвучала команда.

Мы встали и, подняв на плечи порученный нам ящик снарядов, двинулись дальше.

Теперь, ненавистная ноша не казалась нам слишком тяжелой.

На четвертые сутки мама сказала мне, что Алла уже дома.

– Она немного простыла, начала кашлять и отпросилась у начальника конвоя к врачу. А знакомый врач прописал ей постельный режим. Вечером я ставила ей банки. А маленькая сестричка часто о тебе спрашивает. Держись, сынок, только не убегай, если нет уверенности!

– Спасибо, мама! – поблагодарил я.

Чрез пару дней мама снова пришла к казарме, но осталась с внешней стороны колючей проволоки. Узнав меня, она прикусила верхними зубами нижнюю губу – явный признак сильного волнения – и смотрела на меня широко открытыми глазами.

Тогда я догадался, что Иван Фуртонатович убежал из лагеря, и она боится, чтобы ее не арестовали.

В это время ко мне подошла соседка, вручила сверток с едой и сказала, что дома все нормально.

– Спасибо! Передайте маме, что у меня тоже все в порядке. Пусть не волнуется.

Нас тотчас построили и опять повели на перекресток.

Возле знакомого штабеля нам снова вручили по ящику снарядов на двоих, построили в колону по четыре пары и погнали на север, в сторону Летичева. Поднявшись из-за низкой тучи мартовское солнышко, приласкало нас теплыми лучами. Ветер стих. Только западная сторона неба чернела вдали, напоминая недавно вспаханное покатое поле.

Когда высоко поднявшееся солнышко замерло на месте и, отдохнув немного, двинулось далее, постепенно снижаясь, мы подошли к пункту назначения, подняли «свой» ящик на пирамиду и, отойдя около десятка шагов левее, упали на хорошо утоптанный настил соломы.

Но блаженное расслабление уставшего тела длилось недолго.

Узкая полоска темного неба на востоке расширилась и заметно приближалась. Похолодало. Быстро сменившись, нас торопливо подняли только что заступившие немцы и полицаи.

Усердно покрикивая и безбожно пиная ногами, они вручили каждой паре по ящику патронов и погнали колонну в обратный путь. Хорошо, что мы с Виктором сохранили свою плоскую жердину. Она не так больно давила на уставшие плечи.

Теперь вся охрана: полицаи и немцы были на лошадях. Первым, эту важную деталь нашего положения заметил Виктор Горбатюк и сокрушенно вздохнул. А западный холодный ветер заметно усилился. Мелкие ледяные крупинки больно хлестали по лицу и по рукам.

Уставшие, полуголодные и сердитые неблагоприятными условиями, рушившими все наши планы, мы шли молча. Тем временем снежный заряд усилился, и поступила команда:

– Привал!

Оглядевшись, мы с радостью обнаружили, что остановились у того самого куста шиповника, под которым прятался советский разведчик!

Мы быстро затащили ящик с патронами в канаву под колючий куст, прикрыли его с наружной стороны мокрой прошлогодней травой, присыпали снегом, сели сверху спиной к дороге и, прижавшись, друг к другу, замерли.

К нашему счастью, снегопад усилился. Но команды: «Подъём», – почему-то не было слишком долго.

Наконец, колонна встала и, громко чавкая ногами, двинулась дальше. Однако шли в гору наши уставшие односельчане очень медленно и долго. По силе звука, мы различали, когда мимо шагали подневольные, а когда охранники на лошадях.

В конце концов, все стихло. Я осторожно открыл глаза и зашевелился.

– Сиди! – тихо оборвал меня Виктор. – Чтобы на арьергард не напороться.

Только через минут десять-пятнадцать мы осторожно выбрались из-под обильно присыпанного мокрым снегом куста шиповника и огляделись. Местность тут бугристая.

Сзади хорошо просматривался пологий спуск в долину, а впереди – только верхняя часть покатого бугра. Всю долину закрывал густой снегопад.

Мы с напарником подняли жердь с ящиком патронов на плечи – теперь это был наш главный «пропуск» через все посты и патрули, и двинулись в сторону Волклвинец.

Едва только подошли к вершине раскисшей горки, как увидели вдали, на следующем холме свою колону. Мы быстро опустили ящик на землю и сели, чтобы охрана не обнаружила нас.

дети войны1

Но тут, как назло, услышали сзади шум мотора и, слегка приподнявшись, увидели немецкую грузовую машину. Передние колеса у нее были обычные – резиновые, а вместо задних – гусеницы. В открытом кузове сидело несколько немцев с автоматами. Мы быстро поднялись, взяли злополучный ящик с патронами на плечи и двинулись дальше.

Немецкая машина быстро обогнала нас и в полсотни метров остановилась.

– Ком! Ком! – приказал сердитый ефрейтор, сидя в кузове с двумя солдатами вермахта, и поманил нас указательным пальцем. Мы с Виктором ускорили шаг.

– Давай, давай! – крикнул ефрейтор.

Мы подали ящик солдатам и по их требованию залезли в кузов. Машина двинулась дальше. Мы с Виктором поняли: побег провалился. Наше счастье, что ящик с патронами был с нами.

А тем временем колонна односельчан скрылась за следующим бугром.

Пасмурное небо слегка посветлело, чуточку приподнялось, но по прежнему плотно закрывало клонившееся к закату солнце. Мы быстро спустились в долину. Неожиданно немецкий вездеход погрузился в огромную лужу задними гусеницами и забуксовал на месте. И чем больше водитель переключал ход машины с переднего на задний, тем глубже она садилась в жидкую грязь.

Гитлеровцы посовещались немного и показали нам одинокий сарай возле недавно сгоревшей хаты в сотне метров от нас. Для наглядности, ударили по нему из крупнокалиберного пулемета короткой очередью  и  пояснили жестами, что каждый из нас должен принести оттуда по два коротких бревнышка под задние колеса.

– Шнель. Шнель! – крикнул ефрейтор, направив на нас автомат.

Мы спрыгнули в грязь и побрели к указанному сараю.

Однажды, я рассказал эту историю своему давнему другу – абсолютно миролюбивому человеку. Он никогда не служил в армии и не умеет обращаться с оружием.

– Ка-ак можно? – возмутился он.– Стало быть, в годы Великой Отечественной войны лично вы помогали фашистам, поднося им снаряды и патроны. Пожалуйста, никому не говорите о своем поступке!

Работая над этими строками, мне вдруг захотелось, чтобы тот приятель оказался рядом со мной и Виктором Горбатюком хотя бы на пару минут.

После той короткой пулеметной очереди мы, находясь по колено в ледяной воде, побежали, насколько могли, бегом. Затем, каждый из нас поднял у сарая по две крепких метровых чурки и, как можно, быстрее вернулись к вездеходу. Принесенные обрубки уложили впереди машины по указанию водителя. Вскоре проклятый вездеход осторожно двинулся вперед, осторожно проехал два десятка метров и выбрался на сушу.

Мы с Виктором Горбатюком рванули следом. Ведь там, в кузове лежал наш единственный пропуск – ящик с немецкими патронами. Мы бежали следом, находясь в холодной воде из последних сил, что доставляло оккупантам особое удовольствие. Они ржали, хватаясь за животы, как в цирке.

Только взобравшись на гребень раскисшей от дождя горки, оккупанты остановились, сбросили «наш» ящик с патронами на траву, рядом кинули жердь, на которой мы несли его и, громко гогоча, скрылись за бугром.

Мы неимоверно обрадовались, поскольку в тот момент именно в том злополучном ящики заключалась наша дальнейшая судьба.

Но, едва мы подошли к своей «надежде», как увидели хвост нашей колонны, покидающей очередной бугор. Очевидно, в их движении произошла какая-то заминка.

Виктор дернул меня за руку, и мы разом сели на свою ношу. А холодное мартовское солнце неумолимо катилось к закату.

Как только замыкающие колонны скрылись за бугром, мы торопливо продели жердочку в пеньковые петли злополучного ящика, подняли его на плечи и быстрым шагом пошли «догонять» своих.

Когда подошли к перекрестку Волковинец, там никого из наших односельчан   уже не было. А чуточку левее, возле старого кладбища стояла пирамида хорошо знакомых нам ящиков. Мы подняли свою ношу наверх пирамиды, чтобы часовые хорошо нас видели, уложили ящик на место и проворно двинулись к перекрестку, на котором стояла колонна немецких машин.

Один молодой солдат в новой немецкой форме с винтовкой крупповской стали, громко крикнул в сторону трех немецких солдат, стоявших особняком.

– Курт, здесь подошли еще два русских человека. Их нужно отправить в лагерь.

Колонна немецких машин осторожно тронулась.

– Не беспокойся, солдат, – сказал ему Горбатюк. – Мы дорогу знаем. Нам нужно бежать, пока не стемнело, – и, схватив меня за руку, потащил перед набиравшей скорость машиной, на другую сторону. Я рванул вместе с ним. Мы были уверены: власовец не станет стрелять по нам через двинувшуюся колонну.

За дорогой слева располагалось старое кладбище. Мы повернули к нему и торопливо скрылись за потемневшими надгробиями, кустами и деревьями. Вскоре подбежали к первым домам Волковинец.

– Стой! – остановил меня Виктор. – Вдвоем идти дальше нельзя. Патрули наверняка уже оповещены, что из лагеря убежали два парня. Далее нужно пробираться по одному. Выбирай, какой дорогой ты пойдешь?

– Мне все равно, – гордо ответил я, хотя идти через местечко боялся. Там много немцев, патрулей и полиции.

– Ладно, – решил Горбатюк. – Тогда обходи центр слева и выходи на станцию возле бани. Учти, на железной дороге может быть немецкий патруль или засада. Будь осторожен. Подойди тихо, притаись, осмотрись и, только убедившись, что никого нет, действуй.

– Понял! – бойко ответил я. – А ты, Витя, в местечко не ходи. Там слишком много патрулей.

– Я обойду местечко с правой стороны. Самое главное: кто первым доберется домой, должен оповестить наших родителей.

– Само собой, – буднично ответил я. – До встречи! – пожелал я другу и ушел первым, поскольку Горбатюк этого ждал.

Сначала я решил пробираться задами, но в деревне любой человек на задворках вызывает подозрение. Потому, войдя в Волковинцы, пошел дальше, «прижимаясь» к воротам каждой усадьбы. Где-то за третьей или за четвертой избой я набрел на узкую улочку и свернул на запад. На душе стало спокойнее.

Стемнело. Пройдя пять-шесть дворов, услышал вдали громкое чавканье лошадиных копыт по раскисшей тропе. Пришлось свернуть налево и войти в чужой двор.

– Тетенька, разрешите у вас кружку воды выпить?– попросил я вышедшую во двор хозяйку в белом платке.

– Проходи в сени, там свечка горит. А я тем временем ворота открою. Опять мой Васька на бесхозной лошади приехал.

Я успокоился, выпил кружку воды и торопливо вышел на улицу.

Грациозно въехав на темно-рыжей лошади во двор, ловко спрыгнул на землю худенький парнишка на пару лет моложе меня.

– А я, было, подумал, что это полицай, – признался я.

– Полицаи тут редко бывают. Окраина, – по-взрослому заметил бойкий парнишка.

– А тебе куда?

– На станцию,– честно ответил я.

– Тогда садись на эту лошадку. Дарю.

– Спасибо, – смутившись, ответил ему. – Но я не умею ездить верхом.

– Странно, – удивился пацан. – Тогда слушай внимательно. По нашей улице пройди  пять дворов и поверни направо. Далее, эта узенькая улочка выведет тебя на деревянный мостик через речушку Волк, откуда пошли Волклвинцы. Там увидишь высокий забор нашей МТС, за которой станция Комаровцы.

– Спасибо! – еще раз поблагодарил я и заторопился домой.

Обойдя МТС, я решил зайти к родителям Гриши Мартынюка и попросить у них пустое ведро, будто иду на станцию за водой.

Подошел, постучал. Дверь открыла сестра Григория Фрося.

– Тише, – прошептала она сквозь зубы. – В хате полно немцев. Пьяные и очень сердитые.

– Фрося, дай мне пустое ведро.

– Бери и быстро уходи.

Я схватил пустое ведро и пулей выскочил из сеней.

Далее шел смело и размеренно. Теперь я не беглец, а местный житель, идущий за водой.

Я по будничному подошел к станционной колонке, набрал полное ведро воды и пошел, через железнодорожные пути, к дому Пержинских – своим сводным: Нине, Олесе и Станиславу.

Видя слабое мерцание узких щелей закрытых ставень, я понял, что в доме горит лампа. Приятный, даже невероятно вкусный запах жареной курицы ударил в нос. Я смело вошел в сени.

Из боковой двери вышла сводная сестра Нина, схватила меня за руку и утащила в маленькую спаленку. А в большой комнате громко хохотали подвыпившие немцы.

– Сиди тут. Я быстро подам им квашеной капусты и тотчас приду.

Я сел на табуретку и замер. Приблизительно через полчаса вернулась Нина.

– Боря, немцы изрядно подпили и страшно сердиты. Они постоянно отступают аж из-под Донбасса. Почти каждый был ранен. А у вас дома никого из посторонних нет. Мама ждет. Я только что оттуда.

– Спасибо, Нина. Иду домой.

Освободив принесенное ведро,  я пошел задворками к колодцу у мельницы.

Набрав полное ведро воды, пришел домой.

– Сынок! – обрадовалась мама и кинулась обнимать. – Алла с Леонидой в Кориченцах у наших добрых бабушек, а Иван Фуртонатович спрятался у дяди Котица.

Быстренько помойся, хорошо вычеши голову мелким гребешком, и я отведу тебя к Пержинским, к Станиславу. Они знают. Мойся, сынок, быстрее. А в случае облавы, скажем немцам, что пришел домой покушать, а затем бегом побежишь в лагерь военнопленных, чтобы к утру хорошо выспаться.

Я торопливо помылся, чтобы не подвергать себя и любимую маму смертельной опасности, расчесал рыжие волосы и уверенно заявил: – Мама, у меня вшей нет. Мы с Виктором спали на деревянном полу.

– Слава Богу! – обрадовалась мама. – А другим приходится стричься наголо или густо смазывать голову керосином.

Переодевшись, я снова взял в руки ведро, и мы пошли с мамой к роднику у мельницы. Едва сделали пару шагов, как встретили на улице доброго соседа – отца Виктора Горбатюка.

– Спасибо тебе, Боря. Витя сказал, что ты славный парень. Он только-только пришел.

– Это ему огромное спасибо. Он меня спас! – тихо произнес я и заплакал. Нервы были на пределе.

Попрощавшись, быстро разошлись. Темная ночь старательно прятала все вокруг.

Возле колодца я набрал полное ведро воды, поцеловал маму в щеку и уверенно пошел вверх по знакомой тропе. Мама отошла на пару шагов в обратную сторону и остановилась.

Я не оглядывался, но знал наверняка, что мама крестила меня вслед и шептала молитву.

дети войны зима

Когда я вернулся к Пержинским, немецких солдат там уже не было. Нина зажгла фонарь и повела меня в сарай.

Плотно закрыв за собой дверь, она торопливо разгребла под ногами мусор и, найдя две крепких петли, открыла узкий лаз.

– Повернись, Боря, лицом к лесенке, спустись вниз и, когда почувствуешь под ногами твердую почву, развернись на 180 градусов, присядь и ползи в погреб. Там все свои.

Я четко выполнил ее указания. За узким проходом оказалось вполне просторное помещение. Там сидели: мой сводный брат Станислав, его младший друг Миша Цыганков или Цыганок и, бежавший из немецкого плена, грузин Стаж.

Поздоровавшись, я рассказал своим, как бежал с Виктором из колонны, затем, чувствуя себя в безопасности, плюхнулся на выделенное место и уснул мертвецким сном.

Проснулся я только на следующий день утром, когда Нина принесла нам завтрак.

Оказывается, просторный погреб, в котором я так хорошо выспался, был вырыт во дворе под большим орехом, дупло которого служило теперь вентиляционным отверстием. Через этот «рукав» Нина подала нам четыре пол-литровых бутылки сладкого чая и по кусочку домашнего коржа.

Торопливо завтракая, Мишка докладывал:

– На рассвете я залез на черешню возле нашего дома и увидел, что на развилке, где одна колея отходит от станции в сторону нефтебазы и заготзерно, вырыт круглый окоп по грудь человека, в котором установлен на треноге немецкий пулемет. Его обслуживают три плюгавых немца с автоматами и в стальных касках. Если мы все четверо, – продолжал Мишка.

– Пацана не считать! – строго потребовал Станислав.

– Ладно. Если мы все трое тихонечко подползем и, поднявшись во весь рост, гаркнем: – Руки вверх! Перепуганные немцы подчинятся.

– Это безрассудство! – сердито заявил бывший солдат Красной Армии Стаж.

И тут я догадался: мои друзья боятся, что Советская власть их спросит: «Как и чем, вы помогали своей Родине, находясь на оккупированной фашистами территории?»

В конце концов, Станислав и Стаж согласились, при условии соблюдения разумной осторожности. Ведь в руках каждого из них хороший самодельный кинжал, а у Мишки дополнительно пистолет ТТ с одним патроном.

Первым кинулся к выходу нетерпеливый Мишка. Сунув пистолет за пояс, он решительно поднялся по вертикальной лесенке к тяжелой крышке, подвел под нее свою спину и, напряженно крякнув пару раз, открыл-таки тяжелый люк. Затем торопливо выбрался наверх. За ним поспешили Стасик и Стаж.

Я боялся, что люк закроют, но его оставили открытым, предоставив мне право решать самому: участвовать в операции или нет.

Схватив маленький плотницкий топорик, я сунул его за пояс и полез следом. Притаившись за старым плетнем, поросшим ежевикой, друзья внимательно изучали обстановку. С особым вниманием смотрели они в сторону железнодорожной развилки, где был немецкий окоп с пулеметом.

В этот напряженный момент, с противоположной стороны станции выбежал на железнодорожные пути советский солдат. На нем была знакомая с детства шапка с поднятыми ушами и красной звездой. Серая шинель, распахнутая широко-широко, обнажала защитного цвета гимнастерку, брюки-галифе и обыкновенные кирзовые сапоги. На плечах серой шинели – широкие тусклые погоны, которых мы раньше не видели.

– Станция наша. Ура-а! – крикнул он и трижды выстрелил вверх.

– Ура-а! – не помня себя от радости, подхватили мы все четверо и кинулись к солдату-освободителю. К нам подошли еще несколько солдат.

Поднявшись на невысокую насыпь, увидели, что немецкий окоп, в котором был установлен пулемет, уже пуст и никого там нет. Следом за нами поднялись другие соседи.

– Да здравствует Красная Армия! Качать освободителей! – крикнул кто-то густым басом.

Мы подняли на руки того солдата, который первым ворвался на станцию, и начали качать.

– Хватит, друзья, спасибо! – смутился он. – Не подбрасывайте высоко, чтобы командир взвода не увидел. Иначе – накажет.

– Почему? – удивились мы.

– Да у меня, сегодня ночью, у костра вся правая пола шинели сгорела. А обмундирование новое. Два дня, как получил.

Мы все дружно рассмеялись и, опустив солдата на землю, начали его расспрашивать о погонах, воинских званиях и вооружении, разглядывая ППД – пистолет-пулемет системы Дегтярева с барабанным магазином, которого раньше не видели.

Вскоре, солдаты-освободители пошли дальше, на запад, а на станцию Комаровцы прибыли минеры. После тщательной проверки, приехало железнодорожное начальство и руководство района. Затем пошли поезда.

Через пару суток вечером к нам в дом вошел соседский парень Федя Хмельнюк, старший брат близнецов Васи и Вали, моих одноклассников. На нем были армейские брюки-галифе, заправленные в кирзовые сапоги, короткая серая куртка, стянутая ремнями крест-накрест, и серая фуражка с высокой тульей, над козырьком которой по центру наклонена красная полоса с пятиконечной армейской звездой. На широких погонах по две «лычки» – младший сержант. Слева – планшетка, справа – кобура с пистолетом.

Сколько раз приходила к нам его мама тетя Маруся и горько плакала, ругая себя за то, что разрешила сыну съездить в Одессу за синькой, иголками и камешками для зажигалок, как несколько раз он ездил до этого. И вот сын куда-то пропал. А он, оказывается, был в партизанах!

– Тетя Паша, – поздоровавшись, спросил он, – нельзя ли у вас разместить на ночь хотя бы двух партизан?

– Разместим, Федор Иванович, –  впервые мать назвала его по имени и отчеству. – Проходи в дом.

– Эх, Федька! – обиделся я. – Почему ты не взял меня с собой? Мы же договаривались.

– Прости, Борис, – серьезно ответил Федя. – Ведь меня самого с большим трудом приняли, хотя я на четыре года старше тебя. Извини. Дай пять.

– Ладно, – смутился я, а все присутствующие в доме весело рассмеялись…

Буквально на второй день начали работать все государственные предприятия и учреждения: железнодорожная станция, почта, больница, МТС и другие. В то же время, каждый военнообязанный должен прибыть с личными вещами в военкомат.

Иван Фуртонатович ушел вместе с сыном Станиславом, его другом Стажем и мы их больше не видели. Поскольку они, во время оккупации, работали на прежних должностях, их судили за сотрудничество с немецко-фашистскими захватчиками и направили в штрафной батальон противотанковой артиллерии. После усиленной трехмесячной подготовки, они успешно били фашистские танки. В жестоком бою под Львовом они оба  были наводчиками и их пушки стояли рядом.

Очевидцы рассказывали:

– Учти, сынок, – говорил Пержинский старший, – у нас за спиной огромная страна, которой мы всегда гордились. Там наши жены и дети. Нельзя нам пропасть без вести или погибнуть трусами. Будем держаться до победного конца!

– Принято! – коротко отвечал Станислав. – Это не стрельба по фашистскому паровозу, когда мы отбили машинисту нос. Тут подбитые танки нам засчитают!

– Я тоже так думаю, – спокойно сказал Иван Фуртонатович.

В тот июльский день 1944 года они отбили четыре атаки немецких «тигров». Командир батареи благодарил их перед строем и обещал представить к правительственным наградам. Но при очередной атаке Иван Фуртонатович был сражен насмерть вражеским снарядом из «самоходки» прямо в живот, а рослого Станислава  переехал немецкий танк. Извещения об их героической смерти получили в один день.

«Пал смертью храбрых в бою с немецко-фашистскими захватчиками 23 июля 1944 года при освобождении Западной Украины. Похоронен в Львовской области, Перемышленского района у монастыря. Командир в/ч. 42637 . Подпись».

-----------------------------------------------

Борис КОРДА. Подарок судьбы. –  Севастополь: ПП «Купол», 2011. – 262 с.

-----------------------------------------------

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.