Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Сергей ИСЛЕНТЬЕВ

Сергей Иванович Ислентьев

Писатель-маринист. Капитан 1 ранга запаса.  Награжден орденом «Красная Звезда», орденом «За службу Родине ...

Читать далее

Вячеслав ТУЖИЛИН

Вячеслав Тужилин

Вячеслав Николаевич Тужилин родился в 1952 году в Порт-Артуре,  закончил Севастопольский приборостроительный институт ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Елена РАСКИНА. Елабуга, отдай Марину!

Марина Цветаева портрет

«Еловая, проклятая, отдай Марину!»… Эта мольба Арсения Тарковского, обращенная к Елабуге, как нельзя лучше передает содержание самого страшного периода в жизни Марины Цветаевой – последних перед смертью дней, проведенных в татарском городке Елабуга.

Именно перед смертью, а не перед самоубийством, поскольку вопрос о том, покончила ли с собой несчастная Марина Ивановна, или ей накинули на шею петельку «заботливые товарищи» из местных органов НКВД, до сих пор остается открытым. 

 

От Чертова городища до Трехсвятского

Конечно, Елабуга не была «проклятой». Никакое проклятие над этим городком на реке Кама не висело, хотя здесь и находится Чертово городище — остатки укрепленного поселения, первоначально — родового убежища одного из местных племен. В восточной части городища и поныне можно увидеть руины квадратной каменной цитадели с четырьмя башнями, возведённой в X в. булгарским князем.

В «Казанской истории», принадлежащей неизвестному автору и созданной примерно во второй половине XVI в., объясняется, откуда у этих древних укреплений такая демоническая репутация. Неизвестный автор пишет: «Бе не в коем улусе казанском мал градец пуст, на брезе высоце Камы реки стоя, его же Русь именует бесовское градище. В нем живяше бес, мечты творя от много лет. И то бе еще старых болгар молбище жертвенное». К бесу из Чертова Городища приходили  люди со всей Казанской земли — и мужчины, и женщины — и спрашивали о своей судьбе. Бес же этот одних исцелял от болезней (тех, кто приносил ему обильные дары), а других (дары, не приносивших) наказывал. Топил он корабли, которые плыли по реке, если люди с этих кораблей не делились с ним своим имуществом. Словом, как следует из «Казанской истории», «никто же смеяше проехати его, не повергши мало что от рухла своего».

Когда же Иван Грозный решил захватить Казанское царство, татары спрашивали у беса: одолеет ли Казань московский великий князь. Десять дней им не было ответа, а на одиннадцатый день отозвался голос из Чертова городища и сказал так: «Что стужаете мне? Уже бо вам отныне несть на мя надежи, ни помощи ни мало от мене; отхожу бо от вас в пустая места, непроходная, прогнан христовою силою; приходит бо зде, со славою своею и хочет воцаритися в земли сей и просветити святым крещением». И когда прозвучали эти слова, вылетел из квадратной каменной башни Городища огненный змей и полетел на запад.

Елабуга

Согласно другим мусульманским источникам, рядом с Елабугой (Алабугой), в устье реки Тотьмы, располагалось «кладбище святых». В сочинении «Таварихэ Болгария»  автора   XVIII в. Хисамутдина Шарафэтдина, Елабуга названа «Содомом» и приводится такой рассказ: «Господин эмир Тимур прибыл в Содом (Суддум), то есть в город Елабугу. В то время в Содоме ханом был Ильбахты, сын Уразбахты хана. Этот хан не знал никакой веры и религии; мир-Тимур обращал его в ислам, но тот не согласился. Упомянутый Содом был небольшой городок, его также обратил в прах и, приказав разломать ворота, бросил их в Каму, жителей же взял в плен, а остальных разогнал всех по разным странам света. Он посетил могилы последователей, находящиеся на устье Туймы». Между казанскими и елабужскими (алабужскими) правителями были давние родственные связи.

Православная Елабуга была в XIX  веке богатым купеческим городком, известным своими храмами. Его называли Трехсвятским, в честь иконы «Трех святителей», подаренной здешней Покровской церкви Иваном Грозным. Церковь эта была построена после взятия Казани. До самой Октябрьской революции она была красивой и богато украшенной: старинные иконы в дорогих окладах, отлитые из серебра и позолоченные  «царские врата»,  и великолепная настенная роспись. К моменту приезда в город Марины Цветаевой и ее сына Георгия, которого в семье называли Муром, от этой красоты не осталось и следа. Безбожное большевистское правление довело церковь до полного упадка. Она стояла почти  что в руинах, богослужения давно не проводились. Некоторые иконы прихожане, рискуя собственной свободой и безопасностью, прятали в домах, до лучших времен, другие были реквизированы большевиками.

 

«Дом на Набережной»

Марина и Мур прибыли в Елабугу летом 1941 года. К тому времени от богатого купеческого города, по улицам которого прогуливалась одинокая, замкнутая, мужеподобная женщина с трубкой в зубах —кавалерист-девица Надежда Дурова, почти ничего не осталось. Город скорее напоминал нищую, утопающую в непролазной грязи деревушку с разрушенными церквями и пришедшими в упадок купеческими усадьбами. Только яблок по-прежнему было много  и рыба в Каме еще водилась.

Елабуга в середине прошлого века был жалким провинциальным городишком

«Люди с Набережной» — сотрудники местного НКВД — держали в страхе весь город. Марина Ивановна с Муром едва успели прибыть в Елабугу, как в «дом на Набережной» пришел циркуляр из московских «органов»  о том, что к ним приехала опасная «белогвардейка» с сыном, которая еще совсем недавно жила в крайне неприятном для Советской власти городе Париже и потому опасна вдвойне. За «белогвардейкой» Цветаевой тянулся нехороший «след» из Иностранного отдела НКВД, негласным сотрудником которого был ее ныне арестованный муж Сергей Яковлевич Эфрон. «Белогвардейкой» Марину Ивановну называли за ее прекрасные и вдохновенные стихи, посвященные Белому движению,  Добровольческой армии, а также потому, что ее муж, работавший на Иностранный отдел НКВД и этим же отделом «сожранный», в  Гражданскую воевал на стороне белых. Согласно пришедшему в «дом на Набережной» и в горсовет циркуляру, Марина с сыном были обречены на безработицу и голод. На работу, куда бы то ни было, даже в совхоз, их брать запрещалось, и даже дом семьи Бродельщиков, куда их поселили, оказался поднадзорным. Хозяйка дома, Анастасия Ивановна, позже признавалась, что в бумагах и вещах ее жильцов постоянно рылись «люди с Набережной», то есть сотрудники органов. Преподаватель физкультуры и военного дела из Елабужского педагогического училища Алексей Иванович Сизов так передал слова Анастасии Ивановны: «Пайка у них нет, да еще приходят, когда ее нет, эти, с Набережной. Бумаги ее смотрят, да меня спрашивают, кто ходит к ней и о чем говорят… Одно беспокойство… Я и сказала, чтобы они другую комнату искали».

Елабуга в середине прошлого века

Слова относительно пайка следует понимать в том плане, что эвакуированные из Москвы или Ленинграда, как правило, имели паек и, стало быть, делились им с хозяевами. А у несчастной Марины, обреченной «гуманной» Советской властью на голодную или другую смерть, пайка, естественно, не было.

Чем же они с Муром жили? Распродажей своих вещей. Цветаевой удалось кое-что привезти из Парижа, а вещи, стоившие во Франции копейки, в Советском Союзе, да еще в войну, были страшным дефицитом. У Марины Ивановны, например, имелись хорошие парижские нитки для вязания, а у ее сына была (о, недоступная для сталинских времен роскошь!) «молния» на куртке. В те времена змейки-молнии на одежде имелись только у летчиков. Так что уже по приезде в Елабугу Муру предложили спороть «молнию» и обменять ее на хлеб или на рыбу из Камы.

 

Французский «след»

Совет хозяйки дома найти другую комнату можно расценить и как предупреждение: мол, лучше уходите отсюда, гражданочка,  и сына забирайте, а то вы, что называется, «на крючке»! Но «на крючке» Марина и Мур были уже очень давно — еще с самого Парижа, откуда они уехали в 1939-м, тоже под явным нажимом Иностранного отдела НКВД. Сергей Эфрон ко времени отъезда Цветаевой с сыном из Франции перешел в число провалившихся агентов НКВД. После убийства советского «невозвращенца» Игнатия Рейсса, организованного парижскими агентами НКВД и в том числе самим Эфроном, на след убийц напала парижская полиция. Эфрон спешно покинул Францию и вскоре объявился в Советском Союзе, а Марина с сыном оказались «под колпаком» и оставшихся в Париже «товарищей» Эфрона, и парижской полиции.

Цветаева и Эфрон в эмиграции

Собственно говоря, у несчастной Марины оставался один выход: выдать мужа парижской полиции и попросить ее помощи и защиты. Так сделал, к примеру, другой советский «невозвращенец», бывший сотрудник ОГПУ-НКВД Вальтер Кривицкий, друг убитого Игнатия Рейсса. При помощи парижской полиции Кривицкому удалось уехать в США. В Штатах он некоторое время прожил вполне благополучно, но и здесь его настигли убийцы из Иностранного отдела НКВД. Они вынудили Кривицкого покончить с собой, угрожая «ликвидировать» его семью. В случае с Мариной Цветаевой опытные убийцы поступили, по всей видимости, также. Они угрозами вынудили поэтессу уехать из спасительной и гостеприимной Франции.

С другой стороны, каким бы негодяем не оказался Эфрон, помогавший ИНО НКВД убивать или похищать тех, на чьей стороне воевал в Гражданскую, Марина не могла от него отречься. Она с ранней юности мечтала о всепоглощающей и жертвенной любви, когда пойдешь за любимым всюду, даже «повторенным прыжком на копья». В прекрасном стихотворном цикле о Марине Мнишек и Лжедмитрии Цветаева упрекала свою тезку, дочь Сандомирского воеводы, за то, то та не прыгнула на стрелецкие копья вслед за мужем, царевичем Димитрием (или Гришкой Отрепьевым, кто теперь разберет?!). И вот теперь Марине Цветаевой предстоял собственный «прыжок на копья» — подневольное возвращение в СССР, вслед за Эфроном. Уезжая из Франции, она прекрасно понимала, что в России ее ждет в лучшем случае арест, тюрьма и лагерь, а в худшем — смерть. В Дневнике она написала: «Теперь уже не страшно, теперь — судьба!». Вот только четырнадцатилетний сын Георгий никак не укладывался в идею повторенного «прыжка на копья». Его Марина очень хотела спасти, но как? Не идти же в парижскую полицию, доносить на мужа? Жестокий выбор. Не дай Бог никому такого…

Марина Цветаева с дочерью Ариадной

Заложницей оказалась ранее уехавшая в Советский Союз дочь Цветаевой и Эфрона Ариадна, а во-вторых, в Союзе был уже и сам Сергей Эфрон. Если бы Марина попросила помощи и заступничества у парижской полиции, ее дочь и мужа сразу бы ликвидировали. Иностранному отделу НКВД нужно было «зачистить» парижский след своей поистине «стахановской» деятельности. Разве признаешься всей Европе в том, что среди бела дня в Париже стараниями ИНО НКВД убивали или похищали, а потом вывозили в СССР и там судили белых генералов и офицеров—Миллера, Кутепова и других.

В Елабугу Марина Ивановна приехала крайне измученной, потерявшей всякую надежду на спасение в «бедламе нелюдей». Уже в Болшево, перед арестом дочери и мужа, Марина поняла, что попала в атмосферу всеобщего доносительства. Она научилась не доверять даже близким знакомым и, дабы никто не подслушивал их разговоров, они с Муром в Елабуге перешли на французский. Этим «буржуазным» языком ни хозяева дома, ни «люди с Набережной», слава Богу, не владели. Хоть в чем-то безграмотность и неинтеллигентность сталинской власти пошла на пользу ее несчастным жертвам!

О наличии «циркуляра» по поводу Марины Цветаевой свидетельствуют воспоминания Николая Владимировича Леонтьева, процитированные в трехтомной монографии Ирмы Кудровой «Путь комет». Леонтьев был в те страшные времена вторым секретарем  Елабужского горкома партии, возглавлял отдел пропаганды и агитации. Характеристика, составленная в московском НКВД,  называла Цветаеву «матерым врагом Советской власти». Мол, печаталась, будучи в эмиграции в Чехословакии, а затем во Франции, в белогвардейских журналах и газетах, входила в белогвардейские организации. А потому является человеком, чуждым социалистическому обществу и, стало быть, брать ее на работу нигде нельзя. А лучше советским гражданам совсем с ней не разговаривать! Так величайшая поэтесса России оказалась «прокаженной», «меченой» в собственной стране! «Не с лирою влюбленного иду прельщать народ. — / Трещотка прокаженного в моей руке поет…», — писала о непереносимо страшных, кровавых и абсурдных сталинских временах другая великая русская поэтесса — Анна Ахматова.

«Характеристика» эта была, как и все подобные документы, лживой. Ни в каких белогвардейских организациях Марина Ивановна не состояла. А печаталась она просто в эмигрантских изданиях, а не в «белогвардейских журналах и газетах». Белую армию Марина действительно воспела, как никто другой. Но разве за «песни» в правовых государствах не берут на работу, сажают или лишают жизни? В чтящей права человека Франции такое просто не могло бы случиться. А вот в гитлеровской Германии еще как могло, в самый раз! И в сталинском Советском Союзе тоже! Времена тогда были, как говорила Анна Ахматова, отнюдь не вегетарианские. Сталинское «правосудие» питалось кровью своих бесчисленных жертв.

 

Елабужские изгои

Марине Ивановне, согласно Дневнику Мура, впрочем, предложили однажды работу— переводчицей с немецкого… в НКВД. Скорее всего, как считают многие литературоведы, это было скрытое предложение поступить в НКВД осведомительницей. Конечно, Марина, даже будучи доведенной до отчаяния, не пошла бы на работу в зловещее учреждение, поглотившее ее мужа и дочь!

Итак, Марина и Мур оказались в Елабуге изгоями. Мур с самого начала предчувствовал недоброе, а в одном из Цветаева в Елабугеразговоров с матерью взорвался и закричал, что кого-нибудь из них из дома Бродельщиковых вынесут «вперед ногами»! Сестра Марины Ивановны, Анастасия, трактовала эти слова племянника, как завуалированное желание самоубийства. Но юный Мур как раз очень хотел жить. Он еще не терял надежды когда-нибудь вернуться во Францию, в страну, которую любил, как родную. Слова эти, вероятно, следует понимать, как боязнь именно убийства. Инсценировки самоубийства поэтов были в ходу в ленинском и сталинском Советском Союзе, достаточно вспомнить Есенина. Да и самоубийство Маяковского до сих пор под вопросом. Марина Цветаева в Елабуге часто вспоминала о самоубийстве Маяковского — об этом свидетельствует друг Мура, впоследствии  — писатель, Александр Соколовский.

Предчувствовала ли она свой страшный исход? Более чем. Потому и боялась оставаться в доме Бродельщиковых одна, потому и всеми силами старалась вырваться в Чистополь, где было много эвакуированных писателей. Свое желание «зацепиться» за Чистополь Цветаева объясняла Лидии Корнеевне Чуковской так: «Тут, в Чистополе, люди есть, а там никого…».  И Мур уговаривал Марину всеми силами бороться за возможность переехать туда. Советские писатели долго совещались, но потом разрешили Марине Ивановне с сыном переехать в Чистополь. Правда, при этом они предложили ей самой искать комнату или угол, который можно снять. Марина была уверена, что никто не пустит ее, «прокаженную», к себе. В Елабуге ей все отказывали в жилье. Все, кроме Бродельщиковых, к которым постоянно приходили «люди с Набережной».

 

В поруганном храме

Станислав Романовский вспоминал, что видел Марину Ивановну в полуразрушенной Покровской церкви. В этот давно не действовавший храм тайком приходили верующие. Цветаева вглядывалась в кое-где сохранившиеся росписи. По свидетельству Романовского, она засмотрелась на фреску, где был изображен святой Николай Мирликийский, удерживавший руку палача, уже занесшего над жертвами свой меч.

«Он  спасет их», — сказал Станислав несчастной, измученной женщине с коротко стриженными полуседыми волосами и как будто сожженным лицом (а ведь Марине Ивановне к тому времени было всего 47 лет!). «Я это знаю», — ответила она. А в следующий раз мальчик увидел свою собеседницу уже мертвой. Как пишет Ирма Кудрова, «мальчик увидел на их улице запряженную повозку и открытый гроб», а в гробу женщину — знакомое, смуглое лицо с тонким носом. Это была «первая смерть, с которой он столкнулся в своей маленькой жизни».

могила Цветаевой в Елабуге

Тут ни убавишь, ни прибавишь. Марина Ивановна знала, что обречена,  но в тайне надеялась, что святой Николай Мирликийский отведет занесенный над ней и ее близкими меч палача. В день самоубийства, 31 августа 1941 года, Марина осталась в доме Бродельщиковых одна. Сына отправили на расчистку аэродрома, за это обещали буханку хлеба. Супруги Бродельщиковы тоже неожиданно ушли, хотя обычно из дома вдвоем уходили редко, у них был маленький внук… Вернувшемуся с расчистки аэродрома Муру сказали, что его мать повесилась, а в дом почему-то не пустили, так что мальчик сел прямо на землю, у дороги, и так просидел какое-то время, а потом побежал ночевать к своим друзьям, Сикорским. Вадим Сикорский впоследствии вспоминал, что всю ночь Мур метался в бреду, кричал, звал на помощь… А наутро он отдал Сикорским «на память» несколько вещей матери.

 

«Не похороните живой! Хорошенько проверьте»

Марина Цветаева оставила три предсмертных записки. В одной из них, обращенной к благополучному советскому писателю  Николаю Асееву, она просила его усыновить Мура и дать ему учиться. Асеев, которого в народе звали «Гусеевым», просьбу Марины не выполнил, а потом всю жизнь каялся… Мура ожидали годы мытарств и голода, а потом гибель на фронте. Он пропал без вести после боя под деревней Друйки, в Белоруссии, в 1944 году. Его отец, Сергей Яковлевич Эфрон, был расстрелян в застенках НКВД, когда немцы подходили к Москве. Из всей семьи уцелела только одна Ариадна, прошедшая тюрьмы и лагеря. Времена тогда были «невегетарианские»….

В предсмертных записках Марины Цветаевой много непонятного и странного. Но больше всего удивляют два предложения: «Не похороните живой! Хорошенько проверьте». Самоубийцы таких вещей не пишут. Человек, добровольно желающий уйти из жизни, вряд ли попросит проверить, есть ли хоть крохотная надежда его спасти…

Доска на доме в Елабуге, где жила Марина Цветаева

P.S. Где похоронена Марина Цветаева, неизвестно до сих пор. Существует три предположительных места ее захоронения, на одном из которых поставлен памятник. Литературовед В.М. Головко указывает, что есть и еще одно место, «метафизическое», где растет самая крупная на Петропавловском кладбище близ Елабуги земляника. Помните, Цветаева писала: «Сорви себе стебель дикий / И ягоду ему вслед. / Кладбищенской земляники / Крупнее и слаще нет…»?!

---------------------------------------------------

Об авторе:

Елена Юрьевна РАСКИНА  —

доктор филологических наук, доцент... Читать далее

 

---------------------------------------------------

Метки записи: ,

Обсуждение

  1.    Елизавета,

    Все говорят о трагической судьбе Марины Цветаевой, о том, сколько она страдала. А я считаю, что страдание — это была ее суть. Как горючее необходимо для мотора, так для нее — как для Поэта, Творца — нужно было постоянно поддерживать пламя в душе, «ОГНЪ СЕРДЦА».

    Но, и как Поэт и как Человек, она не могла существовать без признания, без читателей, слушателей, без восхищения и одобрения. Это и стало причиной ее гибели. Не нужно было ей возвращаться в Росиию. ЭТОЙ стране она была не нужна, ЭТА Россия никогда бы не стала ЕЁ страной.

    Останься Цветаева во Франции — и продолжала бы писать, страдать, творить...

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.