Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Николай ЯРКО

Николай Ярко

Поэт. Живет в Севастополе. Лауреат Пушкинской премии учителей русского языка и литературы стран СНГ и ...

Читать далее

Леонид СОМОВ

Леонид Сомов

 

Потомственный севастопольский журналист. Член Союза журналистов Украины и России, Союза писателей России. Автор восьми книг ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Евгений НИКИФОРОВ. Апология

Ю.К. Олеша

Речь в защиту  Олеши Юрия Карловича от обвинения в «слабости характера» и в следовании образцам «старой культуры плохого качества»

Ваша честь, господа присяжные читатели, коллеги, позвольте мне начать. Мудрый змий и заклятый друг литераторов Шкловский Виктор Борисович, обладавший уникальной способностью видеть сразу во все стороны света (но не всегда у себя под ногами), писал: «Юрий Олеша талантлив и умён, но старая культура, которая его преследует, плохого качества. Она из плохого книжного шкафа. Книжные шкафы могут портить даже классиков».

А неистовый Белинков Аркадий Викторович, в свою очередь, высказывался позже ещё жёстче: «Произведение, в достоинствах которого сомневались одни пожилые учительницы, повисает в безвоздушном, внеисторическом, внелитературном пространстве Соотнесённости произведения Олеши с другими произведениями-современниками, с историко-литературным процессом и с тем, что решало судьбы людей в эти годы, не было замечено».

Однако, при внимательном текстологическом и сопоставительном анализе, данные обвинения не выдерживают критики и рассыпаются сами собой, что я в своём выступлении и намерен продемонстрировать.

Так, VI главе романа «Зависть» внимательному читателю попадутся знаменательные строки: «Я хотел бы родиться в маленьком французском городке, расти в мечтаниях, поставить себе какую-нибудь высокую цель и в прекрасный день уйти из города и пешком прийти в столицу и там, фанатически работая, добиться цели».

Данная цитата со всей очевидностью манифестирует «соотнесённость» «Зависти» не просто с конкретным литературным текстом, а с целой литературной европейской традицией, по которой, как известно, гении рождаются в провинции, а умирают в Париже! И как только вспомнишь о ней, как тут же дружно выстроится целая череда фигурантов, начиная с реального «корсиканского злодея», легендарного д`Артаньяна и кончая всякими жюльенами сорелями, эженами де растиньяками и прочими фредериками моро.

Надо отдать должное Перцову Виктору Осиповичу, который в своей книге («Мы живём впервые», М.: 1976) напомнил о том, как сразу после выхода в свет «Зависти», критика уличила Ю.Олешу в следовании стилю Жироду Жана .

«Когда я писал «Зависть», — признавался сам Олеша, — мне попалась книжка «Нового мира», где был напечатан рассказ Жана Жироду «Святая Эстелла». Я его прочёл и буквально взвыл, увидев, что кто-то так же пишет. Для меня это было большим ударом. Я думал, что я выработал свой стиль, а оказалось, что кто-то во Франции тоже так пишет».

Со своей стороны, мы обязаны уточнить, что во Франции «так писал» не только Жироду Жан, но и не раз поминаемый самим Олешей Ренар Жюль. В любом случае, оба эти французских автора, как к ним ни относись, были отнюдь не из «плохого книжного шкафа».

Но если тень Жироду совершенно неожиданно возникла перед Олешей во время работы над «Завистью», то .Ренар Ж. незримо сопутствовал писателю весь оставшийся творческий путь. В 1946 году вышел том «Избранного» Ренара Ж., листая который, Олеша должен был бы «выть» не переставая. Если он сам на склоне лет собирался открыть «лавку метафор», то Ренар, без сомнения, владел целым супермаркетом метафор, причём, метафор самого высокого качества и свойства: «Бабочки в жёлтых платьицах», «Солнце, похожее на остановившийся маятник», «Колокола живут в воздухе, как птицы», «Стрекозы с ослиными головами»…

На одну полку, рядом со своим «ледоходом облаков», Олеша вынужден был бы поставить изумительной работы конгениальные метафоры Ренара: «Два-три маленьких облачка, похожих на кроликов», «Моя родина – это там, где проплывают самые красивые облака», «Маленькие белые облачка поднимаются от земли, точно кто-то стрижет на её спине шёрстку»…

А фразу «Вы так грациозны, что я не могу себе представить вас, как других женщин, в постели; мне кажется, что вы спите на ветке» он, наверное, не раз «пробовал на зуб» и сравнивал со своей знаменитой «веткой, полной цветов и листьев».

Юрий ОлешаКак и поэтические находки Олеши, искромётные метафоры Ренара сразу же расходились на цитаты и становились в парижской литературной среде самодостаточными изысканными трюизмами.

Поэтому никакой натяжки не будет в предположении, что даже названием своей последней книги «Ни дня без строчки» Олеша обязан именно Ренару!

 «Однажды, — писал он, — я как-то по-особенному прислушался к старинному изречению о том, что ни одного дня не может быть у писателя без того, чтобы не написать хоть строчку. Я решил придерживаться этого правила и тут же написал эту первую «строчку». Получился небольшой и, как мне показалось, вполне законченный отрывок. Произошло это и на следующий день, и дальше день за днём я стал писать эти «строчки». Мне кажется, что единственное произведение, которое я могу написать как значительное, нужное людям, — книга о моей собственной жизни».

Но ведь именно в самом начале «Дневника» Ренара, в записи от 16 марта 1893 года, мы встретим: «Nulla dies sine linea. И он писал по строчке в день, не больше».

А более всего, пожалуй, Олешу вдохновляли и реабилитировали самые первые строки дневника Ренара: «Талант – вопрос количества. Талант не в том, чтобы написать одну страницу, а в том, чтобы написать их триста». Ибо именно эти «триста» вариантов начала имела и его знаменитая «Зависть»!

Изысканные «французские» обертоны вполне можно различить и в ином, на первый взгляд, проходном пассаже текста Олеши: «Благословляю тебя, стакан гимназического чая, не покидай моей памяти, не покидай!». Именно так вполне мог написать не бывший одесский гимназист и будущий фельетонист газеты «Гудок». Эти строки как будто взяты напрокат из знаменитой эпопеи Пруста Марселя. Для этого нужно только вспомнить строки из главы «Комбре», сотни раз цитированные представителями самых разных культурологических епархий: «Но как только чай с размоченными в нём крошками пирожного коснулся моего нёба, я вздрогнул: во мне произошло что-то необыкновенное. На меня внезапно нахлынул беспричинный восторг»?..

Далее, как говорится, — по тексту.

О несправедливости огульного обвинения Белинкова также может свидетельствовать из рук вон удивительный фрагмент из рассказа Олеши «Вишнёвая косточка»: «Девушки с Наташиным братом Эрастом отправились на реку кататься в лодке». Удивительным образом три грамматических субъекта в пределах одного этого предложения оказываются абсолютно тождественными субъектам в предложении из повести… Карамзина Николая Михайловича: «…взглянула на реку и увидела лодку, а в лодке — Эраста»! Срок давности этого литературного факта – 137 лет! Вот вам и «безвоздушное пространство»!.. Вот вам и «юридические последствия», которые почему-то дружно игнорировали именитые литературоведы!

А нераскрытая стихотворная цитата из IV главы «Зависти» с головой снова выдаёт невнимательность и равнодушие достопочтенных исследователей и необоснованность выдвинутых ими обвинений: «в садах, украшенных весною, царица, равной розы нет, чтобы идти на вас войною, на ваши восемнадцать лет!..»

Ну, Чудакова Мариэтта Омаровна, в начале 1970-х гг., по вполне понятным причинам, не могла (если бы даже заметила!) раскрыть имя автора этих стихотворных строк. Но что мешало уважаемому Белинкову Аркадию Викторовичу указать на то, что цитированные строки взяты из стихотворения Готье Теофиля «Чайная роза»? Входило оно в сборник «Эмали и камеи», полностью переведённый Гумилёвым Николаем Степановичем ещё в 1914 году! Мы ленивы и нелюбопытны, уважаемые господа присяжные читатели! Гумилёва, как известно, бессудно расстреляли в 1921 году, и Олеша, цитируя стихи по памяти, допустил вполне извинительную ошибку памяти, так как у Гумилёва эти стоки переведены следующим образом:

В садах, раскрашенных весною,

Такой прекрасной розы нет,

Царица, чтоб идти войною

На Ваши восемнадцать лет.

А ведь Олеша вполне бы мог, не надеясь на собственную память и ничем не рискуя, процитировать собственное юношеское: «Из плоской миски скромной поселянки / Какую розу мокрую достать?» Ан, нет! Вот вам и ещё один пример «соотнесённости», в которой ему дружно и пристрастно отказывали заинтересованные и компетентные исследователи.

Попадётся в тексте Олеши и прямая, прозрачная аллюзия на текст Чехова А.П.: «Далее – бутылка… подождите, она ещё цела, но завтра раздавит её колесо телеги, и если вскоре после нас ещё какой-нибудь мечтатель пройдёт по нашему пути, то получит он полное удовольствие от созерцания знаменитого бутылочного стекла, знаменитых осколков, прославленных писателями за свойство внезапно вспыхивать среди мусора и запустения и создавать одиноким путникам всякие такие миражи…».

 А впечатляющий экспрессионистский ракурс заставит вспомнить пушкинского «Медного всадника», который тоже смиренно пылится в шкафу с «плохой литературой»: «В диком ракурсе я увидел летящую в неподвижности фигуру – не лицо, только ноздри я увидел: две дыры, точно я смотрел снизу на монумент».

Однажды, сидя в «Национале», знакомые писатели привычно сплетничали о коллегах по цеху и, характеризуя одного из них, кто-то вспомнил сентенцию де Мюссе Альфреда : «Его стакан мал, но он пьёт из…». Олеша мгновенно встал в стойку и, перебив, завершил фразу парадоксальной кодой: «…Но он пьёт из чужого стакана!». Фраза, естественно, тут же стала «крылатой» и пошла порхать по московским литературным кулуарам.

 По большому счёту, парадокс этот алаверды можно было бы переадресовать самому Олеше. С тем лишь уточнением, что этот «стакан» следовало бы переименовать в античный килик или, если угодно, фиал. И прикладывался писатель к этому ископаемому сосуду регулярно! И не в зале «Националя», а за письменным рабочим столом.

Поэтому в «Зависти» «Кто такая Иокаста?» — не просто лишённый внешней мотивации, «необычный по неожиданности вопрос» советского – эпохи Нэпа — хозяйственника Бабичев Андрея Петровича. А «Да, я знаю, кто такая Иокаста!» — это не просто раздражённый ответ интеллигентного маргинала Кавалерова. Подобная проговорка в тексте «Зависти» отнюдь не случайна.

В рассказе «Цепь» (1929), написанном сразу после «Зависти», промелькнёт фраза: «Колесо звучит, как арфа». Но не златострунной аполлоновской кифары походя касался бывший гимназический медалист! Будущим классиком детской советской литературы в романе был неосмотрительно побеспокоен мрачный древний архетип. Потому что к финалу романа, обращаясь к дочери, Бабичев Иван Петрович малодушно, по-бабьи, троекратно будет причитать: «Валя, выколи мне глаза. Я хочу быть слепым. (…) мне надо ослепнуть, Валя. (…) Выколи мне глаза, Валя, я хочу ослепнуть…».

Так мог бы взывать к сестре-дочери Антигоне царь Эдип, узнавший о своей кровосмесительной связи с матерью. Но в мифе, поняв, что сбылось мрачное предсказание, и он стал игрушкой в руках неумолимого рока, царь Эдип сам ослепил себя, а не стал обращаться за помощью к близким родственникам. А его мать Иокаста, по трагическому неведению ставшая женой собственного сына, предпочла наложить на себя руки и повесилась.

Вот, оказывается, на каком скрытом антично-мифическом фоне разворачиваются события романа Олеши и других его романтических историй, хронологически жёстко привязанных к времёнам расцвета и упадка Нэпа! И потому, стоит только внимательно перечитать его прозу, созданную после «Зависти», как тут же со всей очевидностью окажется, что вся она полна античных аллюзий, метафор и отсылок.

Начнёшь перелистывать его однотомник, и перед глазами, до того как бы не замечаемые, тут же вновь предстанут античные топонимы: Троя, Голгофа, Фарсал, Вавилон… Мифические, библейские персонажи, артефакты и мифологемы: Аврора, Каин и Авель, Будда, дриады, «бороды, бороды, бороды», тьма египетская; осадные башни, возлюбленный, похожий на римлянина; декоративные купидоны и рога изобилия на кровати Прокопович Анечки; она сама, убегающая, «как помпеянка»; портвейн, превращающийся в воду; молодой марксист живущий «в раю»… Кустарник окружает рассказчика, «как святого»; а «одеяло окружало его (Бабичева Ивана – Е.Н.) как облако». Обыкновенное же дерево кажется герою ребёнком, рождённым от него любимой девушкой…

Кроме всего прочего, названия звёзд из рассказа «Альдебаран» (Антарес, Арктур, Вега…) – это не просто привычные астронимы, а в основе своей, — античные мифологемы, для непосвящённых и не учившихся «в гимназиях» находящиеся до поры в свёрнутом виде. Поэтому, читая Олешу, волей-неволей вынуждаешься как следует вспоминать мифы классической древности, собранные и изданные для гимназистов Штолем Г., Менаром Р. или, позже, более доступным Куном Н.А.!

Это занятие тем более окажется небесполезным, если вспомнить ещё одно обидное (и не заслуженное!) для Олеши утверждение, которое высказывала Чудакова Марииэтта Омаровна, сравнивая его прозу с прозой Мандельштама Осипа Эмильевича: «К тому же в его систему сопоставлений всегда прямо или скрыто вовлечён громадный материал классической древности, вовсе отсутствующий у Олеши».

Это у Олеши-то!.. За что же так уважаемого писателя, господа присяжные читатели?.. Право слово, он того не заслужил! Тем более что строчки из того же рассказа «Альдебаран»: «Нет, это не любовь. Это похоть. Трусливая старческая похоть. Я хочу тебя съесть. Слышишь? Я бы тебя съел, начиная со спины, с подлопаточных мест» невольно ввергнут нас в совсем уж дремучие антропофагические временные пласты.

От кульминационного же эпизода прозрачного («детского»!) рассказа «Цепь» оторопь может взять самого жестокосердного и равнодушного читателя: «Можно усилить: у студента была жена, и я выбил ей глаз. (…) Я решаю действовать как во сне. И приходит из глубины воспоминание о страшном, изредка повторяющемся сновидении: я убиваю маму. Я встаю. Вера закрывает лицо руками. Мама как бы оседает вся, делается толще, лишается шеи. Так мне представляется. (…) Чужая жена с выбитым глазом волочилась за мной. (…) Сейчас я нахален, высокомерен и жесток. Куда я мчусь? Я мчусь наказывать маму, папу, Веру, студента… Если бы они сейчас стали умирать на глазах у меня, я воскликнул бы со смехом: «Смотрите, Уточкин! Ха-ха-ха! Они умирают… мы на машине, чёрные… Кто там сказал: «любовь, послушание, жалость»? Не знаем, не знаем, у нас – цилиндры, бензин, протекторы… Мы мужчины. Вот он, великий мужчина: Уточкин! Мужчина едет наказывать папу».

На дне какого культурологического мальстрема, господа присяжные читатели, можно отыскать ключ к расшифровке этого сложнейшего психоаналитических ребуса?.. С помощью какого, психоаналитического же, инструментария можно вычленить и представить «в чистом виде» архетипы, лежащие в его основе?..

Частичный ответ подскажет сам автор: «Любовь и смерть. Вечные законы пола»… («Альдебаран») На языке адептов Фрейда Сигизмунда Шломо, — это «Эрос» и «Танатос», два важнейших базисных влечения, дуалистический симбиоз которых лежит в основе жизненного сценария всякого человека.

А патетическая фраза из «Вишнёвой косточки»: «Я добрый гений улицы!» заставит тут же представить его в виде древнеримского Genius loci, высокая миссия которого состояла в защите небезразличных для античных граждан мест и домостроений.

Самый финал рассказа «Человеческий материал», его патетическая кода, поворачивают фигуру писателя совершенно неожиданным ракурсом: «Если я не могу быть инженером стихий, то я могу быть инженером человеческого материала. Это звучит громко? Пусть. Громко я кричу: «Да здравствует реконструкция человеческого материала, всеобъемлющая инженерия нового мира!»

С одной стороны, функции «инженера стихий» метафорически напрямую соотносятся с прерогативой Олимпийского верховного божества,* с другой стороны, как это ни удивительно, инженерная «реконструкция человеческого материала» предвосхищала смысл и назначение профессии «инженеров человеческих душ», об учреждении которой официально будет заявлено только через шесть лет, на I Съезде советских писателей!

---------------------------------------------------------------------------------

* Того же ряда и визионерская фантазия проштрафившегося героя из рассказа «Цепь»: «И вдруг я появился с грозой, с молниями, с призраком! Дерзкий! Неукротимый». — Е.Н.

 ---------------------------------------------------------------------------------

Может быть, благодаря именно этому рассказу Олеши, Горький Алексей Максимович, который, как известно, успевал читать всё, и сформулировал название новой творческой специальности. А с трибуны Съезда писателей только озвучил её название.

Эта же аллюзия без труда усматривается и в ещё одном ракурсе портрета главного героя: «Он заведует всем, что касается жранья. Он жаден и ревнив. Ему хотелось бы самому жарить все яичницы, пироги, котлеты, печь все хлеба. Ему хотелось бы рожать пищу. Он родил «Четвертак».

Налицо дополнительная пародийно-травестийная аллюзия на Олимпийского Зевса, как известно, «родившего» из своей головы дочь Афину, и на его демиургические возможности. Но что ему, божеству погоды, собирателю туч и ниспослателю дождя, повелителю молний и грома, охранителю домашнего хозяйства и подателю богатства, что ему яичница, пироги и котлеты!.. Маленькое, необременительное кулинарное хобби! От которого, впрочем, напрямую зависит существование и дородство всех малых сих.

Ваша честь, уважаемые господа присяжные читатели, коллеги, заканчивая свою речь, прошу приобщить к делу позднейшее свидетельство уже однажды здесь упоминавшегося свидетеля Шкловского Виктора Борисовича: «Олеша – один из тех писателей, которые не написали ни единого слова фальши. У него оказалось достаточно силы характера, чтобы не писать то, чего он не хотел. Некоторые называли это слабостью характера».

Учитывая всё вышеизложенное, прошу Вас, Ваша честь и Вас, господа присяжные читатели, за недостаточностью улик (при одновременной слабости доказательной базы оппонентов), дело по обвинению Олеши Юрия Карловича в «слабости характера» и в следовании образцам «культуры плохого качества» производством прекратить и сдать в РГАЛИ. На вечное хранение! По справедливости, так будет лучше. Ваша честь, я закончил.

Автор: Евгений Никифоров, Евпатория.

Источник: Литературная газета+Курьер культуры

 

Метки записи:

Обсуждение

  1.    Литера,

    За эту статью («Апология, или Речь в защиту Олеши Юрия Карловича от обвинения в «слабости характера» и в следовании образцам «старой культуры плохого качества») ее автор, евпаториец Евгений Никифоров стал лауреатом Международного конкурса «Литературная Вена – 2013».

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.