Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Мария ВИРГИНСКАЯ

Мария Виргинская

Мария Виргинская родилась в Ленинграде, но ее истинная родина — Севастополь, место действия всех ее произведений. ...

Читать далее

Валерий ВОРОНИН

Валерий ВОРОНИН

 

Поэт, прозаик, популярный писатель, исследователь, участвующий в поиске исторических артефактов.

 

Биография

Родился в г. Кривой ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Евгений НИКИФОРОВ. Отчего у Л. Толстого Пьер Безухов «квадратный»?

Никифоров_Человек Леонардо_

Штудии по литературоведческой «топологии»

Увидев этот заголовок, читатель вправе подумать, что автор из тех, кто наивно путает грешное с праведным. Потому что топология, – это можно совершенно точно узнать с помощью любого словаря, – «раздел математики, изучающий наиболее общие свойства геометрических фигур (свойства, не изменяющиеся при любых преобразованиях фигур, производимых без разрыва и склеивания)».

От себя поспешим добавить, что в топологию входят разделы стереометрии, имеющей дело с объёмными фигурами, и планиметрии, занимающейся фигурами, расположенными на плоскости. В любом случае, при чём тут литературоведение?.. Однако всё по порядку.

И первые же приведённые ниже примеры сразу подскажут, куда клонит автор и откуда такой экзотический заголовок. Кто из тех, кому до сих пор не чужд интерес к поэзии, не вспомнит давно ставшие классическими строки Павла Когана: «Я с детства не любил овал, / Я с детства угол рисовал»?

А наиболее памятливым тут же припомнятся и вызывающе полемичные строки Н. Коржавина, написанные через восемь лет как бы алаверды Когану:

Меня, как видно, Бог не звал

И вкусом не снабдил утонченным.

Я с детства полюбил овал,

За то, что он такой законченный.

Это, так сказать, примеры из области поэтической «планиметрии». Но были поэты, обращавшиеся и к «стереометрии»:

Земле я форму шара выбираю, –

Подумал Бог, бородку теребя, –

Чтобы никто не оказался с краю,

Чтоб каждый центром чувствовал себя.

(Б. Васильев)

Что ни говори, похвальная альтруистическая заботливость! Но случались и курьёзные примеры, когда автор, забыв материал школьных учебников А. Киселёва и Н. Рыбкина, пытался эпатировать советских интеллигентных «буржуа» примерами следующего поэтического выпендрёжа:

Площадь круга, площадь круга…

2 пи эр.

– Где вы служите, подруга?

– В АПН.

(Ю. Ряшенцев)

Не удивительно, что молодой тогда автор поделом тут же стал лёгкой добычей стервятника-пародиста А. Иванова. Сам же виноват!

Чашу знаний осушил ты не до дна,

Два пи эр – не площадь круга, а длина,

И не круга, а окружности притом;

Учат в классе это, кажется, в шестом.

Ну поэты! Удивительный народ!

И наука их, как видно, не берёт.

Их в банальности никак не упрекнёшь,

Никаким ключом их тайн не отомкнёшь.

Всё б резвиться им, голубчикам, дерзать.

Образованность всё хочут показать...

Ну, а когда Господь призвал А. Иванова в свои горния выси, безбашенные постмодернисты получили легитимный карт-бланш и тут же пошли ёрничать во всю ивановскую:

Я с детства сильно поддавал,

И образ жизни вёл развратный.

Я с детства не любил овал,

Но обожал трёхчлен квадратный.

(И. Иртеньев)

После подобного «трёхчлена» любой современный доморощенный пиит с полным правом мог воскликнуть вслед за абсолютно чуждым всякой поэзии Родионом Романовичем Раскольниковым: «Тварь ли я дрожащая или право имею?..»

И пошла писать губерния! Недолго нужно рыскать в сетевых тенетах, чтобы понабирать кучу соответствующих примеров:

Я с детства не любил овал.

Когда овалом от ремня

По попе хлопали меня,

Сквозь слёзы истово шептал:

«Милее угол, чем овал…»

(А. Эйдман)

* * *

Я помню – угол рисовал:

о шнобель женщины, о локти! –

ладони нервной дрожью взмокли,

ведь мне мерещился овал...

(Т. Моргунов)

Отыщутся и примеры женского поэтического рукоделия. Хотя давно известно, что поэтесса-пародистка такой же нонсенс, как и женщина-ковбой или женщина-сталевар:

Я с детства угол не любила.

Овал и круг мне были милы.

Затем, что с самого начала

Во всём гармонии искала.

(Е. Стюарт)

И никто из них не даст себе труда подумать о том, что сочинять «пародии» на стихи, которым в обед почти сто лет, – кромешный моветон! Давно мёртвые поэты ни срама не имут, ни возможности ответить, ни на дуэль вызвать, как то порой бывало в благословенное время оно, которое станет позже называться «Cеребряным веком».

Но Бог с ними, с поэтами! В конце концов, сам Пушкин в письме к П. Вяземскому говорил: «Поэзия, прости Господи, должна быть глуповата». Такое впечатление, что большая часть сегодняшних сетевых «поэтов» наивно приняла этот шутливый императив за чистую монету.

Пушкин же по иному поводу утверждал, что автора «должно судить по законам, им самим над собою признанным». Кто любит арбуз, а кто-то свиной хрящик. О вкусах, как известно, спорить непродуктивно – это ещё античным римлянам было известно.

Иное дело – прозаики. Тут всё посложнее. По этому-то поводу и затеяны нынешние «топологические» разборки. Получив столько подсказок и намёков, догадливый читатель тут же воспрянет: «Да-да, конечно… Помните, как в «Войне и мире» Л. Толстой настойчиво аттестовал и обрисовывал Платона Каратаева?..»

Ну кто же не помнит? При условии, конечно, что не ленился хоть изредка заглядывать в стереотипно переиздававшийся три десятка раз учебник по литературе под авторством бессмертного дуумвирата А.А. Зерчанинова и Д.Я. Райхина.

У Платона Каратаева были круглые, спорые движения, круглые глаза, и улыбался он кругло; фигура была круглая, голова круглая, спина, грудь, плечи, даже руки (…) тоже были круглые, и «нежные глаза были круглые». И сам он весь представлялся Пьеру «олицетворением всего русского, доброго и круглого», «круглым и вечным олицетворением духа простоты»....

Никифоров_Человек Леонардо

«Матёрый человечище», пожалуй, мог бы удовлетворённо себя по ляжкам хлопнуть: «Ай да Толстой, ай да сукин сын!» – уж больно всё ладно и, главное, кругло у него вытанцевалось с этим самым Платошей Каратаевым!

И уж коль скоро, пусть опосредованно, здесь возникнет аллюзия на А. Пушкина, то, для сравнения, укажем, что у великого поэта это определение возникало или безоценочно: «Хозяйки взор красноречивый, / Довольно круглый, полный стан, / Приятный голос. («Граф Нулин»); «Но в ту же минуту круглая, старая крошка, как шарик, подкатилась к её кровати («Арап Петра Великого»), или, напротив, с явным, теперь уже оценочным снижением: «В чертах у Ольги жизни нет. / Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: / Кругла, красна лицом она, / Как эта глупая луна. («Евгений Онегин»); «Здравствуй, круглая соседка! / Ты бранчлива, ты скупа…» («Раззевавшись от обедни…», 1821)

Выходит, в литературной «математике» не всё так однозначно. Это ещё тургеневский квасной патриот Потугин подмечал: «У нас дважды два тоже четыре, да как-то бойчее выходит» («Дым»).

Как известно, в Лицее А. Пушкин по математике был одним из самых последних учеников. Математические аксиомы и теоремы не про литературных гениев измыслены. Дважды два у них может дать какой угодно результат, и каждый из них может быть «правильным». А прямая линия не обязательно самая короткая и предпочтительная.

Никифоров_Я. Перельман

18 июля 1875 года молодому Толстому пришлось побывать в Люцерне. И вот надо же: ну не задалась ему эта поездка с первых же минут! Нашей Нениле всё немило! Куда ни кинь – везде клин, куда ни глянь – везде дрянь! Всё оказалось не по нём. Про городскую набережную он трижды изрыгнул: «прямая, как палка набережная», «белая палка набережной», «ужасно прямая линия набережной». Ну не принимает душа русского человека ранжира и регулярной планировки. А тут, вишь, к тому же и дома «прямые четвероугольные пятиэтажные».

А что, спрашивается, у себя на родине он видел другие?.. В любой избе, даже «пятистенке», углы всё равно прямые, по 90°. Только через 170 лет в Кривоарбатском переулке архитектор К. Мельников дерзнёт воздвигнуть для себя круглый дом-башню с почти сотней шестиугольных окон. По московским меркам, совсем недалеко от толстовского дома в Хамовниках. Ну что с него возьмёшь, с авангардиста-конструктивиста?

Впрочем, неприятие Толстого вполне мотивировано, и чуть ниже он вполне убедительно объяснит свои предпочтения: «Ни на озере, ни на горах, ни на небе ни одной цельной линии (…) везде движение, несимметричность, причудливость, бесконечная смесь и разнообразие теней и линий, и во всём спокойствие, мягкость, единство и необходимость прекрасного».

Позже эта самая отвлечённая «мягкость» под его пером многократно аранжируется в создании пластического и психологического облика уже помянутого Платона Каратаева.

А тогда, в Люцерне, не сумев преодолеть своего отвращения к отвратительным во всех отношениях англичанам, автор, «не доев десерта», покинул зал общей столовой пансиона и вышел бродить по отвратительным ему симметричным и прямым, как палка, улицам. Будущего «матёрого человечища» легко понять. Чуть более года тому назад он, артиллерии поручик, и сотоварищи на флешах четвёртого бастиона отбивали атаки этих туманных альбионов и вместе со всеми россиянами переживали позор поражения в Крымской войне.

За шесть лет до Люцерна, в 1869 г., Толстой по своим хозяйственным делам предпримет поездку в Пензенскую губернию и по пути туда, в Арзамасе, переживёт душевное потрясение, о котором упомянет и в дневнике, и напишет жене. А через 15 лет пережитое неожиданно станет исходным материалом для попыток создания «Записок сумасшедшего», к работе над которыми он неоднократно возвращался в 1887, 1888, 1896, 1903 годах, но так и не закончил. Впервые «Записки…» были опубликованы только в 1912 г. в «Посмертных художественных произведениях Л.Н. Толстого». И с того времени понятие «арзамасский ужас» прочно станет частью современного культурного кода.

Как известно, существует редкий психологический феномен так называемого цветного слуха, определяемого специалистами как синестезия. В случае же с Толстым мы имеем дело с другой психологической, так сказать, «топологической» и одновременно цветовой особенностью восприятия. За неимением точной дефиниции приходится пользоваться дежурной, приблизительной.

«…заспанный человек с пятном на щеке, пятно это мне показалось ужасным, показал комнату. Мрачная была комната. Я вошёл, ещё жутче мне стало. (…) Чисто выбеленная квадратная комнатка. Как, я помню, мучительно мне было, что комнатка эта была именно квадратная. Окно было одно, с гардинкой – красной. (…) И тоска, и тоска, такая же духовная тоска, какая бывает перед рвотой, только духовная. (…) Ещё раз прошёл, посмотрел на спящих, ещё раз попытался заснуть, всё тот же ужас красный, белый, квадратный. Рвётся что-то, а не разрывается. (…) Но я чувствовал, что что-то новое осело мне на душу и отравило всю прежнюю жизнь».

Удивительным, но, пожалуй, неслучайным образом в определении «арзамасского ужаса» сошлись и все цветовые акценты, упомянутые в приведённом отрывке выше: красный, белый, квадратный.

Неприятие регламентации, ранжира, «прямолинейности» и «квадратности» Толстой пронёс через всю жизнь. Достаточно только снова вспомнить даты создания «Люцерны» (1875) и «Записок сумасшедшего» (дата последней доработки – 1903). Или ставшую крылатой фразу из «Войны и мира»: «Die erste Kolonne marschirt, die zweite Kolonne marschirt, die dritte Kolonne mahschirt…»

Тем удивительней станет аттестация, которую Наташа Ростова в доверительном разговоре с матерью даст Пьеру Безухову: «Безухов – тот синий, тёмно-синий с красным, и он четвероугольный».

Невольно и обоснованно возникает лёгкое, но неразрешимое недоумение, которое, благодаря работам Леона Фестингера, получило название когнитивного диссонанса. Проще говоря, когда в голове у субъекта возникает дискомфорт, связанный с непримиримым столкновением хорошо известных знаний и представлений, усвоенных идей, устойчивого мировоззрения и т. п. В результате создаётся негативное психологическое состояние индивидуума, граничащее с неврозом.

Можно согласиться, что для Наташи Борис «…узкий, такой, как часы столовые», «узкий, серый, светлый». Но после всего здесь рассмотренного Пьер – «четвероугольный»?! За что же Лев Николаевич так-то о любимом своём герое?.. Недосмотрел?.. Пересмотрел?.. Отказался?..

Но ларчик, как говорится, открывается просто. Надо только знать, где ключик от него лежит. А лежит он, однако, не на поверхности.

В данном случае мы имеем дело с феноменом механического калькирования иноземных фразеологизмов. В нашем языке примеров тому не счесть. Мы привычно, вслед за французами, говорим: «Женщина в интересном положении» и уже не задумываемся о том, чем же её положение может быть «интересно». А произнося «не в своей тарелке», не представляем себе амикошона, который деловито копается своей ложкой в тарелке соседа по столу.

Ответ, как водится, можно найти у Пушкина. Недаром же «он наше всё»! В «Отрывке» («Несмотря на великие преимущества…», 1830), аттестуя своего знакомого, он писал: «…приятель мой был un home tout rond, человек совершенно круглый, как говорят французы, homo quadratus, человек четвероугольный, по выражению латинскому, – по нашему очень хороший человек».

Ужели слово найдено?.. Однако, на первый взгляд, поставленные рядом, эти знаковые определения могут восприниматься как оксюморон: «круглый» – «четвероугольный». Но разводит их в стороны главное обстоятельство – они взяты из разных языков. А не даёт возможности разойтись решительно то обстоятельство, что по законам художественной анатомии тело совершенного человека, как известно, можно вписать и в круг, и, одновременно, в квадрат. Как на знаменитых рисунках Леонардо да Винчи и Витрувия.

Образованные люди пушкинских и толстовских времён на иностранных языках начинали говорить раньше, чем на родном, русском. И потому в их сознании иностранные языки (французский в первую очередь!) лежали на более глубоком, базисном уровне.

Конечно же, Наташа Ростова не изучала тригонометрию, как Марья Болконская, не затверживала наизусть латинские исключения на -is из III-го склонения, но и без того стихия романо-германской лексики окружала её с младых ногтей. Что уж тогда говорить о самом авторе «Войны и мира»!

Так что смиримся и согласимся с тем, что всякий «хороший человек» может быть одновременно и «круглым», и «квадратным»! Чего и всем вам желаем!

Автор: Евгений НИКИФОРОВ, Евпатория. Источник: «Литгазета+» №18-19_2018.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.