Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Сергей ГОРБАЧЕВ

Сергей Горбачев

Капитан 1 ранга запаса. Член Союза журналистов России. Председатель Союза журналистов Севастополя.

Читать далее

Владимир ВРУБЕЛЬ

Владимир Врубель

Почти десять лет живя в Германии, Владимир Абович по-прежнему ощущает себя севастопольцем и флотским офицером.

«Я ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Георгий ЗАДОРОЖНИКОВ. Мемуары старого мальчика. Глава III – 10

Задорожников,Мемуары-3,ч.10

ШКОЛА

В положенное время, осенью 1942 года, по распоряжению городского головы была открыта школа (кажется, семилетка). Местонахождение её на краю города, за Пироговкой, в двухэтажном кирпичном здании, которое я уже описывал. Я пошел в первый класс в девятилетнем возрасте. Из-за частых налетов немецкой авиации и бомбежек всего города (сейчас такие называют ковровыми) не было в моей жизни ни первого звонка, ни радости учиться в первом классе советской школы. Лучший друг советских детей тов. И.В.Сталин на этот раз «нэмного нэ учёл». Если бы не война, наверное, совсем иначе сложилась бы моя жизнь.

Вначале, на период организации, был один класс, человек на 70. Потом нас разделили на два параллельных. Классным руководителем моего класса стала Юзефа Викентьевна, молодая женщина лет 20, голубоглазая, с русыми буклями волос.

Она была добра к нам, меня же несколько выделяла, за то, что я бегло читал и знал наизусть много басен И.А.Крылова. Кроме того, я был беспредельно послушен, исполнял все указания сразу и беспрекословно, на замечания краснел, как девчонка, был наивен и глуповат, ну, типичный «маменькин сынок». К сожалению, на протяжении жизни и к старости я так полностью и не «выдавил из себя раба». Большинство же мальчиков нашего класса были озорники и непоседы. Они хорошо и внятно матерились, покуривали. Смело, прямо в классе разряжали гранаты, а запалы от «лимонки», дернув за кольцо, лихо бросали в окно на улицу. Я завидовал им, но что-то, даже не страх, сдерживало меня.

Ну а что же немецкая школа? А школа была вовсе не немецкая. Нас учили русские учителя, на русском языке, по учебникам для первого класса, оставшиеся от советской власти. Никакой немецкой идеологии нам не внушалось. Единственная новая книга была букварем, напечатанным на газетной бумаге, в бумажной обложке и без картинок. Зато на первой странице был портрет Гитлера. Подпись под портретом гласила: «Адольф Гитлер – освободитель». В коротких рассказиках букваря постоянно ругали большевиков и раскулачивание. Были рассказы о хороших немцах, о том, что теперь мы будем жить хорошо. Особенно знаниями нас не грузили (зачем рабам знания?). Часто, вместо урока, читали книжки вслух: учительница, мальчик Володя, который быстро и гладко читал, и я. В репертуаре были «Золотой ключик», сказки Пушкина, адаптированные мифы Греции.

Как-то учительница спросила: «Кто знает стихотворения наизусть и сможет сейчас прочесть?». Первым прочел басню И.А.Крылова «Ворона и лисица», конечно же, я. Басню эту я неоднократно слушал по граммофону, поэтому интонации чтицы врезались в память, и имитировать профессиональное чтение было легко. Был успех. Затем выразительно, громко и с пафосом мальчик Володя прочел стихотворение, в котором говорилось о силе Красной Армии, о великом товарище Сталине, о смелом бойце, что сокрушал врагов. Заканчивалось стихотворение словами: «…смелого пуля боится, смелого штык не берет!». Никакой реакции класса на патриотическое стихотворение не последовало. Интересно, что учительница не прервала чтеца и ничего не сказала по поводу стихотворения. Она только спросила: «Володя, где твоя мама?». Низко наклонив голову, мальчик тихо ответил: «Маму убило бомбой». «Ладно, иди, садись на место», – сказала училка. Что тут еще скажешь? Прошло так много лет, а это воспоминание застряло в моей памяти.

Иногда на большой перемене привозили кукурузный суп. О происхождении этого благотворительного дела мне ничего не известно. Заранее нам было рекомендовано иметь при себе всегда в сумке миску и ложку. По чьей инициативе, не знаю, мы дважды относили большую кастрюлю с остатками этого супа под ворота тюрьмы для наших пленных солдат. Полицейские переливали суп из кастрюли в ведро, а нас разгоняли.

В начале рождественских каникул неожиданно были прерваны уроки, нас вывели во двор школы, построили по классам и куда-то повели (озорники весело выкрикивали: «Нас ведут на расстрел!»). Среди руин родного города, мимо хлебозавода и Исторического бульвара по улице Ленина (как она называлась тогда, у немцев, я не знаю) нас подвели к сохранившемуся от бомбежек зданию, которое вначале называлось ТКАФ (театр Красной Армии и Флота), потом Домом офицеров, у немцев это было Офицерское Собрание(?). Вокруг все было выметено и вычищено. Лицевая стена была побелена в светло-желтый цвет. На стенах висели длинные красные полотнища с белым кругом и свастикой в центре. Впервые в жизни, а не потом в кино, я увидел редкую цепь часовых в касках с овальными серыми бляхами на груди и автоматами. Они стояли, раздвинув ноги в начищенных сапогах, не шевелясь, как истуканы. Нас запустили в огромный зал театра, полного света еще не было, но над нами во весь потолок был виден нарисованный темно-коричневой краской огромный орел, держащий в когтях венок со свастикой внутри. Ново и непонятно было все! Реакция пришибленности и ошарашенности. Раздвинулся занавес. Вышел набриолиненный господин во фраке. Кратко поздравил нас с Рождеством Христовым и повел концерт. Запомнилась пианистка по фамилии Шпилевая и фокусник, который доставал отовсюду монеты и со звоном бросал их в жестяную банку. Перечисленные подробности никого не удивят. Но для меня все это было впервые, я был Маугли, которого выпустили из темного подвала, а шел мне в ту пору уже десятый год. Закончился этот случайный праздник раздачей кульков с конфетами и пряниками.

Далее занятия шли своим чередом, и второе полугодие в школе мне почти не запомнилось. Ну разве то, что я перестал читать стихи на публику. Случилось вот что. Какое- то школьное событие по весне, потому что нас всех вывели наружу, может быть, Пасхальные дни. Был организован широкий круг из всех школьников. Юзефа Викентьевна первым выпихнула на середину круга меня и объявила, что сейчас этот мальчик прочтет басню Крылова «Ворона и лисица». Как раз напротив меня стояли две великовозрастные девки-коровы, толстобедрые и циничные, вероятно из ближайшего хутора. Они щелкали семечки, и одна из них громко сказала, «Ну, вот опять басни!». Во-первых, одно дело --читать стихотворение в гулком классе, а не в безвоздушном пространстве «бездушного» круга людней, во-вторых, неожиданное, лично не запланированное чтение стихотворения. Не было куража. И, наконец, презрение аудитории в виде двух девиц. Все! Прошла моя пора. Больше я никогда не выступал перед аудиторией, кроме одного раза, который меня окончательно добил. Об этом расскажу позже.

Первый класс я закончил с похвальной грамотой от администрации городского головы: «За отличные успехи в учебе и примерное поведение». Когда в 1948 году репрессировали моего дядю, и обыск приближался и к нашей семье, мама в страхе сожгла мою грамоту.

Во второй класс я проходил не более месяца. Начались интенсивные бомбежки города, теперь уже нашей авиацией. Под одну из таких неистовых бомбежек я попал в области собачьего бульварчика. Бомбы падали почему-то на неработающую известковую печь, с наружной стороны Кладбища Коммунаров. Я лег под монолитную каменную стену кладбища, решетку для которой ковали мои дед и отец. А еще эта стена окружала пятый бастион. Бомбами разметало известковую пыль, и на время все стало как в тумане, а деревья белыми. Такою же белою я увидел маму, которая бежала ко мне. Взрывы к этому времени уже прекратились. Мама бледная, задыхающаяся от бега, схватила меня в охапку и сильно прижала к себе. Она думала, что меня убило. Больше в школу меня не пускали.

Наверное, к этому же периоду осени относится сообщение по секрету от приятеля. Жоры-заики, что Гестапо арестовало двух учительниц старших классов. Одну из них в школьной среде звали Любкой. Я помню молодую хорошенькую женщину в голубой тонкой блузке с довольно высоким бюстом. Над ней и её подругой подшучивали старшие ученики по поводу того, что они гуляют с немцами. Потом по слухам мы узнали, что их расстреляли.

Еще учась в первом классе, мне приходилось проходить по улице, которая шла под восточной стеной Первой больницы. Так вот на этой улице в двухэтажном доме на стороне четных номеров домов на втором этаже жили эти две учительницы. Иногда из раскрытого окна были слышны звуки патефона, смех, громкие голоса.

В один из моих проходов по этой улице, во времена близкие или до того, когда приятель сообщил мне об аресте учительниц, я увидел стоящий у подъезда того дома легковой автомобиль, двух людей в штатском, смотревших вверх на раскрытое окно. У одного из этих людей выглядывала из правого кармана брюк рукоятка пистолета с темно-коричневой округлой рукояткой. На земле валялись какие-то листки бумаги. Я почувствовал, что происходит что-то необычное, возможно, опасное. Спустя многие годы мне вспомнилось все одновременно. Совместились картинки и события. Наверняка, я проходил мимо того дома в то время, когда там шел обыск.

Ближе к весне 1944 года, чаще на рынке, стали появляться листовки «За нашу Советскую Родину!». В них сообщалось о победах Красной Армии, о том, что скоро придет освобождение. Люди искренне радовались каждому листочку. Появилась песня патриотического содержания. На мотив довоенной песни «Спят курганы темные» пели «Молодые девушки немцам улыбаются…» и дальше о предательстве.

В наши дни по-разному теперь говорт о предателях, о тех, кто хотел выжить и шел в услужение к немцам. Нам ли, людям, судить их? Правда, были среди них и те, кто не только хотел выжить, но и жить хорошо. Среди моих соучеников были двое, чьи родители служили в полиции. У одного, по кличке Испанчик, отец был главным полицейским начальником. Иногда его привозили в школу на автомобиле. Одет он был шикарно, во все новое, мне запомнился большой кремовый бант у него на шее. В школе чернявый маленький пацан был окружен мальчиками-подхалимами и мальчиками-охранниками. Об Испанчике говорили с подобострастием, ссылаясь на высокий и угрожающий пост его отца. Что потом произошло с ним и его семьей, не знаю. А вот отец второго мальчика на второй день после прихода наших повесился в развалке, почему-то в одних кальсонах. Кроме службы у немцев, он держал лавку на рынке. Я видел этот ларек, где он и его жена торговали насущно необходимыми продуктами. Однажды этот мальчик зазвал меня к себе домой. Я был поражен роскошью обстановки, обилием ковров и дорогой посуды. На столе, накрытом дорогой парчовой скатертью, стояли хрустальные вазы, наполненные всевозможными сладостями и фруктами. Мне, было, разрешено есть все, что пожелаю. Кроме того, мой приятель насовал мне в карманы орехов и печенья. Отец отругал меня за то, что я воспользовался презренным подаянием от холуев и грабителей, и категорически запретил повторные посещения этого дома.

Зимой 1944 года налеты наших самолетов участились. Из листовок мы узнавали, что наши приближаются к Крыму и скоро начнется освобождение полуострова. В школу я уже давно не ходил. Точно не знаю, но, кажется, она прекратила свое существование. В этот период я много читал, и всё же мама справедливо считала, что мне необходимы первоначальные знания, предусмотренные школой. По соседству жила учительница литературы Нина Владимировна, она-то и предложила маме заниматься со мной. Оплата за обучение шла натурой, в основном рыбой. Процесс обучения проходил совершенно легко и свободно. Из деликатности я делал вид, что понимаю объяснения о дробях, склонениях и суффиксах. На самом же деле, знания не хотели задерживаться в моей голове. Мне было неинтересно, и от вводимой в меня информации я всё больше и больше тупел. Учительница была добра. Мне сдается, что мы все понимали никчемность любых занятий и деятельности, направленных на перспективу. Никто не ведал, что с нами будет. Жить следовало одним днём.

В апреле непрекращающаяся канонада то приближалась к городу, то удалялась. В небе шли постоянные воздушные бои. К радости, наши истребители на бреющем полёте гонялись за Мессершмиттами над трубами наших домов. Занятия наши как-то сами собой угасли.

Читать далее: Наши игры

......................................

Начало публикации:

Глава I.   ДО ВОЙНЫ

Улица Подгорная

Читаю стихи

Накануне

Глава II.  ОСАДА

Первая бомба. Паника.  Симферополь

Начало осады

Хлеб наш насущный. Борьба за огонь.

Опять пещеры. В осажденном городе

Мои родные – защитники Севастополя. Последняя эвакуация

Последние дни

Глава III. Оккупация.

Немцы пришли

Концлагерь

Переселение

Вода

Рыбацкая артель

Евреи

Лёня

Еда

Печальная дорога

Метки записи:

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.