Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Александр ВОЛКОВ

Александр Волков

 

Член Национальных Союзов писателей Украины и России. Лауреат премии им. Л.Н. Толстого (2003 г.), премии ...

Читать далее

Николай ИЛЬЧЕНКО

Николай Ильченко

"Что остаётся на земле от человека? Народная мудрость гласит: «Посади дерево, построй дом, воспитай ребёнка». ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Георгий ЗАДОРОЖНИКОВ. Мемуары старого мальчика. Глава I — 1

довоенный Севастополь

Автор мемуаров — врач. коренной севастополец в четвертом поколении. В годы Великой Отечественной войны в отроческом возрасте находился в осажденном, а потом оккупированном городе. Перед его глазами прошла жизнь обычных горожан: гибель мирных жителей, голод и лишения, постоянный страх и опасность смерти для  оставшихся в живых...

Первая бомба войны упала на его улице Подгорной. Здесь же он встретил первых бойцов – освободителей Севастополя. Перед его глазами прошли первые годы восстановления из руин родного города...

В июне 2012г книге мемуаров  Г. Задорожникова присвоена первая Литературная премия им Л.Н.Толстого.

..............................................................................................................

Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе,не проникли в душу вашу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах...

Л.Н.Толстой

Глава 1. До войны.

УЛИЦА ПОДГОРНАЯ

«До войны и после войны».  Как органично, плотно и почти навсегда это определение времени вошло в лексику людей моего и старшего поколений. Каким бы трудным  и порой страшным  не был период времени перед войной, в годы войны воспоминания о нем были светлы и радужны. В памяти моей,  вне временной последовательности, застряли отдельные события  довоенного времени, начиная с 1938 года, стало быть, с пятилетнего возраста.

Я родился в Севастополе в 1933 году, в роддоме при горбольнице  №1. Тайно крещен в церкви «Всех Святых», на старом кладбище, где покоится прах моих предков.

Я — Севастополец в четвертом поколении. Мой прадед Василий Макаров принимал участие в последней Турецкой компании, за что был пожалован крохотным участком земли на улице Подгорной. Там он построил маленький глиняный домик, где прошло мое предвоенное детство. Кстати, в семье бытовала легенда, правда, ни чем не подтвержденная, что мы, Макаровы, родственники известного адмирала Макарова.

Замечательна особенность расположения улицы Подгорная. Она действительно осела под горой, буквально притулилась к ней в виде неширокой террасы, между двумя улицами: верхней и нижней. Дома построены только на одной четной стороне. Противоположная сторона, низенькой стеной ограждает улицу от обрыва. За стеной открывается панорама города: Константиновский равелин, внутренний рейд, западный склон главного холма до здания «Панорамы».

Нежный бриз гуляет вдоль улицы (до войны я не помню нынешних сумасшедших ветров). Хозяйки вывешивают стираное белье на веревках, протянутых между деревянными столбами электролинии. Веревки подпираются длинными шестами, вздымая простыни, как штандарты, высоко над землей. Вода после стирки выливается прямо посреди улицы, иногда с мыльной водой сливают еще кое-что. Бывали недолгие миролюбивые скандальчики. Улица имеет специфический запах, родной и домашний, принадлежащий только ей одной. Когда шли дожди, этот букет обогащался тонким запахом влажной земли, а в сухую солнечную погоду разогретым камнем и близким морем.

Царил мещанский быт (в лучшем понимании этого слова, как производное от «мещанин» –  житель города, имеющий свое место, т.е. дом), не такой «зверский», как у А.М.Горького, без пошлости, но с геранью на окнах, слониками и вышитыми подушечками на диванчиках. Ну, и что? Нравы традиционно патриархальные, мирные, основанные на доверии и взаимной помощи. Вечерами на улицу, перед домом выносились скамеечки, стульчики, мещане усаживались по-соседски, чтобы вести разговоры не о чем или блаженно созерцать окружающий мир. Солнце здесь исчезало рано за горой, но продолжало освещать противоположный главный холм. Золотом и красной медью светили стекла домов. Сверкал крест на Владимирском соборе. Длинные синие тени изменяли архитектуру знакомых улиц. Солнце уходило к кромке моря, и картинка постоянно менялась. Обворожительные вечера. Прекрасный сказочный мир. Ныне и не верится, что жил я в Эдеме.

Семьи, населявшие улицу, были приблизительно одинакового достатка. Черная тарелка репродуктора была почти у всех, а вот приемников было всего два. Один из них у нас – первый советский приемник  СИ-235. Какие прекрасные театрализованные детские сказки довелось мне услышать!  Даже патефон был далеко не в каждом доме, а у меня был дедушкин граммофон, с большой цветастой трубой и приличным набором старых и новых пластинок. Когда меня оставляли дома одного, проигрывание пластинок постепенно стало моим  основным занятием. Сначала я прослушивал детские пластинки, потом советские песни «Если завтра война», «Мы танки ведем», «На Хасане наломали им бока» и пр. и доходил от нечего делать  до старых пластинок — выла о непонятном придворная певица Вяльцева, ревел о каком-то «Сатанатам» Шаляпин, вяло и тоскливо доносился Собинов.

Зато блестящий,  яростно и громко шипящий  примус  был в каждой семье, а у некоторых к тому же еще и тихая, но вонючая  керосиновая «конфорка», на боку  которой зачем-то располагалось  таинственное слюдяное окошко, через туманную даль которого пробивался рыжий свет. Примусы капризничали: то не хотели гореть, то взрывались, нанося телесные повреждения. Неустойчивые «конфорки» обморочно падали, проливая керосин и вызывая пожары.

довоенный Севастополь1

Помню трагический случай в семье Ивановых. Они жили через два дома от нас. В семье были два мальчика: Толик, мой ровесник, и Владик – мальчик лет пяти. Глава семьи, по профессии повар, был страстный охотник. Как он хранил свои опасные припасы неведомо, но порох попал в руки Владика, и он сыпанул горсть в пламя керосинки, в этот раз заправленной бензином. Взрыв! Маленький мальчик превратился в факел. Полученные ожоги, как я теперь понимаю, были несовместимы с жизнью. Не понятно, почему  мальчишку не отвезли в больницу. Через трое суток он умер дома. Хоронили его всей улицей. Отец-охотник стал беспробудно пить. Семья эвакуировалась в первые дни войны.

Электроутюги — это потом, а пока громадные чугунные изделия с тлеющими углями в сердце. Чтоб  пробудить такое, требовалось раскачивать эту тяжесть на вытянутой руке для поддува воздуха. Вечерами ставили самовары, и приятный дымок заполнял дворы. Ушли в небытие все эти вещи, вызывающие ностальгические воспоминания. Стала ли наша жизнь лучше без них? Интимная близость людей и вещей, родственная взаимозависимость их исчезли.

Несколько раз в месяц на улицу приходил человек по имени Агитатор. Агитаторы были всегда мужчины, полные, с залысинами и в сильных очках. Об их прибытии сообщалось заранее. Выбирался приличный двор. Готовили нечто в виде сцены, задник завешивали тетиным надкроватным ковром, выставлялись ряды разных стульев, ходили по дворам, созывая людей жнщины-активистки. Агитатору был положен стол с красной скатертью и графин с водой, а так как тогда уже вечерело, и было плохо видно, приносили зажженную керосиновую лампу-трехлинейку. До прихода Агитатора на сцене выпендривались и кривлялись дети. Мама провоцировала меня читать стихи, но, чувствуя разнузданность аудитории, потенциальное неприятие артиста, я сдерживался, а когда уже решался – появлялся Агитатор. Он долго читал вслух газету, потом также долго что-то говорил. Кажется, я засыпал у мамы на руках.

В день выборов  разного ранга властей вся улица отправлялась на избирательный участок, располагавшийся в школе, по соседству. Там мне впервые удалось посмотреть театральный спектакль. Театр им. Луначарского ставил «Ревизора». Осталось сильное впечатление на всю жизнь. В труппе работал наш родственник Константин Москаленко, одновременно он был театральным фотографом. Был он красив, высок и строен, с волнистой густой шевелюрой. Голос  поставлен на театральный манер, как  и движения, которые иногда выглядели вычурно. Он был взят в театр из самодеятельности и долго перебивался на третьих ролях. В «Ревизоре»  появлялся в конце в виде пристава, в брезентовом костюме пожарного: « Чиновник, прибывший из Петербурга, требует немедленно к себе!».

У него был, редкий по тем временам фотоаппарат «Лейка». Он щедро нас всех фотографировал и до сих пор остались сделанные им фотографии. Дядя Костя, Константин Иванович, по контрамаркам,  проводил нас в настоящее здание театра. Там я  смотрел спектакли «Таня» Арбузова и «Суворов». Мне сдается, что театр вначале был деревянный, где-то в районе между окончанием набережной Корнилова и началом Приморского бульвара. В этом же районе находилась детская библиотека. Туда вечерами, со старшим двоюродным братом Валентином  мы ходили менять книжки. Мне выдавали неинтересные, но как считалось, полезные  книжки, но мне хотелось тех, с выставочной витрины, где на обложках мчались конницы, стояли в дозоре пограничники с собаками, летели самолеты, или ползли танки. Романтика гражданской войны еще была жива. Но мне непреклонно отказывали, говорили,  что рано.

Часто во время наших походов в библиотеку  мы натыкались на учебные занятия групп ОСОВИАХИМа. Дымили вонючие шашки, бегали люди в противогазах, белых комбинезонах и с носилками. Брат стращал меня тем, что нас сейчас же заберут в бомбоубежище. Мы убегали, прятались. Это была немного страшная и веселая игра. Что дали эти учения, когда внезапно нагрянула военная беда? Куда девались горластые, нахальные тётки в противоипритных комбинезонах? Задумывался ли кто-нибудь о том, что эти никому ни чем не обязанные гражданские лица разбегутся и превратятся в пар, эфир, ни во что при первом выстреле? Но не учит время бюрократов. Сколько драгоценного времени и материальных средств отняла пресловутая гражданская оборона (ГО), просуществовавшая до перестройки? Она порождала дутые планы, партийные и административные разборки, грандиозные пьянки и разврат.

Если же учений не было,  мы подходили к большому дому перед базаром, где в полуподвале была пекарня. Через открытую форточку мы звали нашего деда Макара Ивановича, в прошлом кондитера Двора Его Величества, а теперь простого булочника. Нам выдавалось по горячей ароматной сайке, которые мы тут же съедали. Можно было есть, сколько хочешь, но, не отходя от окна, да нам  не хотелось. Память напоминает мне еще о некоторых гастрономических утехах довоенного времени. На Нахимовской,  ближе к «Примбулю», т.е. Приморскому бульвару, был «Консервный магазин» (буквы горели салатным неоновым светом), торговавший всем,  кроме консервов. Там работала моя мама. Не часто мы с братом приходили туда в обеденный перерыв, в надежде поживится остатками халвы или повидла на железных противнях, остававшихся после торговли.

Главное же было в том, что в обеденный перерыв мы шли в кафе, маленькое и уютное, которое располагалось там, где сейчас пережидают дождь и холод ребята из почетного караула возле вечного огня. Там подавали такие слоеные булочки, каких больше мне не приходилось есть. Видимо, они были очень дорогие, так как  больше одной мама не покупала, не смотря на мои ухищренные намеки и просьбы. Кофе с молоком – только четверть чашки – маленьким мальчикам нельзя, сильно возбуждает.

Не смотря на провинциальность и патриархальный уклад бытия, я не был обделен информацией, необходимой для мальчика моих лет. Кроме библиотеки, дареных книжек, радиопередач, граммофона, театра, Ленинский лозунг: «Из всех искусств, для нас важнейшим является кино» неукоснительно внедрялся в мою жизнь .

Большинство кинофильмов довоенного времени  помню до сих пор: «Ошибка инженера Кочина», «Девушка с характером», « Минин и Пожарский», « Бабы», «Если завтра война», «Линия Маннергейма»,  «Моряки», «Последний перископ», «Золотая тайга», «Вратарь», «Цирк», «Щорс», «Человек с ружьем», «Ленин в Октябре и в 18-м году»…  Все фильмы были о хороших людях, о любви,  о нашей военной мощи, но шпионы, контрреволюционеры и просто плохие люди всё-таки проникали  в сценарии на короткое время. Лучше бы им этого не делать, потому что они все плохо кончали. Предельно плохо кончили японцы и белофинны. Пелись песни: «На Хасане наломали им бока, били, били, говорили: «Ну, пока!». «Ты, не суй свиное рыло в наш Советский огород!».

А еще мне выписывали журналы «Мурзилка» и «Чиж». Из них я узнал о боях на озере «Хасан» и на «Хан Хил Голе», о пограничниках братьях Котельниковых и Карацупе с его верной овчаркой Джульбарс, о бомбежках Мадрида. Я еще застал небылицы Д.Хармса в этих журналах: «Жили в квартире сорок четыре, сорок четыре веселых чижа…».     Журнал «Пионер» выписывал брат Валя. Этот журнал был покруче. Там я прочел о подвиге Павлика Морозова, материалы о покушении на В.И.Ленина, с фотографиями пистолета и патронов  и портретом Фани Каплан, пытавшейся убить нашего вождя. Кстати, я застал времена, когда в день смерти Ильича вечером на пять минут выключали повсеместно электрический свет, гудел Морзавод, выли сирены. Было жутковато.

Вероятно, к пятилетнему возрасту я знал уже все буквы алфавита. В ходу были несколько наборов кубиков с картинками и  буквами, буквенное лото. Специально со мной никто не занимался. От случая к случаю папа, мама, брат показывали мне, как складывать слова. И вот однажды вечером у нас были гости, привели двоюродного брата Вову Чмеленко. Он был младше меня на два года. И вот ему я начал «читать» свои книжки. Книжки были в стихах, и все их я знал наизусть. Я переворачивал страницу и читал текст под картинкой механически, не вникая, произношу ли его наизусть или на самом деле читаю. Зашел ехидный старший брат Валентин, посмотрел, послушал и поднял меня на смех, что я дуру валяю, не читаю, а произношу ранее заученное. Меня это задело, и я твердо возразил, что нет, что читаю как взрослый. Продолжая оставаться ехидным, Валентин повел меня с книжкой, которую я читал Вовке, к столу, где сидела орава взрослых. Помню, книжка была про Трезора. «Мы оставили Трезора без присмотра, без надзора и поэтому Трезор перепортил все что мог». (Рифма прямо скажем хиленькая, коробила еще в детстве)  Перед всеми брат заявил, что я врун. Что я хвастаюсь, что умею читать. Он раскрыл несчастного «Трезора» в середине текста  и велел мне читать с того места, где он, ехида, покажет пальцем. Я, не соображая, что делаю, прочел. Другое место указано грязным пальцем – я прочел. Толпа, то бишь родня, насторожилась и отвлеклась от застолья. Дядя Вася сказал: «Дайте ему газету». Мама сказала: «Он не знает мелкий шрифт». Это было уже похоже на защиту. «Ладно, пусть читает заголовки статей» — последовало предложение. Медленно, но не по складам, сам себе не веря, я прочел первое слово, потом другое и так далее. Самое интересное, что никто не пришел в восторг, я сам не ощутил ни какого подъема духа. Ехидный Валька  по кличке «Каторжанин»  за стрижку под ноль, исчез из поля зрения. После этого он стал капитаном второго ранга, самым молодым командиром подводной лодки на Севере.

На другой день я перечитал все вывески на магазинах. Когда же меня завели в учительскую, чтобы записать в школу (к тому времени я уже прочитал несколько книг), мама удивила  учителей тем, что этот мальчик читает. Все заахали, ведь так мало таких маленьких мальчиков, которые читают, и положили передо мной большую толстую книгу с двумя словами, написанными крупными черными буквами. Я громко и нахально прочел: «КЛАССНЫЙ ЖУРНАЛ». Они сказали: «О! Да ему будет трудно у нас!». Я не попал к Ним, помешала Война. Но трудно мне было.

Читать далее:   Читаю стихи

Метки записи:

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.