Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Александр ВОЛКОВ

Александр Волков

 

Член Национальных Союзов писателей Украины и России. Лауреат премии им. Л.Н. Толстого (2003 г.), премии ...

Читать далее

Виталий ФЕСЕНКО

Виталий ФЕСЕНКО, поэт, музыкант

Поэт, публицист, художник, музыкант, актер, режисер, автор и исполнитель песен на свои стихи. Член национального ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Главы из романа Г. Черкашина «Клянусь землей и солнцем»

П.П. Шмидт

«Посвящается моему деду Луке Степановичу Осипову. Светлой осенью 1905 года, когда дед мой учился в пятом классе севастопольского реального училища, за парту рядом с ним сел новичок – Евгений Шмидт.

В доме на Соборной улице дед познакомился с Петром Петровичем Шмидтом, и эта встреча определила всю дальнейшую жизнь реалиста. За активное участие в ноябрьских событиях он оказался в тюрьме, где встретился с большевиками. Вступив в партию, он полностью отдался революционной деятельности.
Когда дед умер, ему не было еще и тридцати, но за плечами была партийная работа среди матросов, служба на первых подводных лодках «Нерпа» и «Утка», походы к Босфору, революция, комиссарство в Николаеве, борьба с интервентами и белогвардейцами. В двадцать втором году он выполнил свое последнее партийное поручение – доставил хлеб в голодающий Севастополь. По пути домой он заразился тифом».

Автор

ЛЕЙТЕНАНТ ШМИДТ

22 июля 1905 года      

КИЕВ

На семичасовой Зинаида Ивановна опоздала. Было досадно, потому что следующий поезд, которым она могла попасть в Дарницу, уходил только в одиннадцать ночи.
На вокзал она приехала минут за двадцать и взяла билет во второй класс. Ждать на перроне не пришлось – курский поезд уже был подан, и, войдя в вагон, она заняла место – слева у окна. Противоположное кресло было свободно. Откинувшись на спинку и полузакрыв глаза, она стала ждать отправления. Пробил первый звонок.
В вагоне стало шумно – суетились и спорили из-за места пассажиры, свое «пап-прошу» выкрикивали носильщики, семенившие по проходу с чемоданами. Пробил второй звонок. Вошел еще носильщик, поставил чемодан на полку над соседним креслом. Потом в его руках звякнула мелочь. Голос произнес сипло: «Премного благодарен, ваше благородие». Затопали сапоги на выход.
– Здесь свободно?.. Вы не возражаете, если я сяду?
«Это ко мне обращаются», – подумала она и открыла глаза. Перед ней стоял тот самый человек с ипподрома. Она вздрогнула.

На ипподром она приехала из Дарницы, где снимала вместе с сестрой дачу. Скачки ее совершенно не интересовали, но, когда сестра с мужем вдруг собрались, она зачем-то увязалась с ними.
День выдался жарким. Она поднялась на террасу и, заняв место у столика, заказала бутылку холодной сельтерской. Время от времени бил колокол, и мимо террасы проносились всадники в ярких рубашках. Она провожала их равнодушным взглядом. Над ипподромом поднималась пыль. Откуда-то слышались причитания проигравшего триста рублей человека. И еще чей-то назойливый взгляд буравил ей затылок. Она оглянулась. За соседним столиком сидел какой-то человек в черном плаще и черной фуражке. «Почтовый чиновник», – подумала она. Кажется, ей удалось смутить незнакомца – потупив взор, он уставился в программку. Но когда она отвернулась, то затылок снова заныл от этой назойливой пристальности, и, уже не зная, как поступить ей, Зинаида Ивановна встала, подошла к барьеру и попыталась сосредоточиться на забеге. Вот по удару гонга жокеи послали вскачь своих лошадей... вот вырвался вперед один, и его ярко-лиловая рубашка трепетала над черной лебединой шеей коня, как флаг... вот всадник пронесся мимо, имея на хвосте пегую «англичанку»... вот криками взорвалась трибуна, приветствуя победителя... Нет, ей определенно здесь было скучно, со вздохом она вернулась на свое место и допила воду.

Вода успела нагреться, и, подозвав официанта, Зинаида Ивановна заказала новую бутылку. «Черный плащ» – так она окрестила незнакомца – все продолжал следить за ней. «Господи», – подумала она с тоской.
За час до окончания скачек, когда, стоя у барьера, она разговаривала с сестрой, незнакомец в плаще почему-то оказался рядом, – вытянув руку, она смогла бы дотронуться до его локтя.
– Ты будешь ночевать в Киеве или поедешь в Дарницу? – спросила сестра.
– Я уеду семичасовым, – проговорила она громко. – Здесь утомительно. – Последнее слово было адресовано незнакомцу, и, кажется, он все правильно понял, потому что вдруг исчез. И вот надо же так случиться, что именно этот человек теперь стоял перед ней в сумрачном вагоне.
– Свободно, – проговорила она холодно, потому что человек этот все еще продолжал стоять.
– Должно быть, вы недалеко едете, если не стали отстаивать место напротив себя, – с усмешкой проговорил он.
Желание показать незнакомцу, что поведение его бестактно, чуть не прорвалось потоком колких обидных слов, но Зинаида Ивановна сдержала себя.
– Я все еще не верю глазам своим – просто чудо какое-то! – сказал вдруг незнакомец. – Помнится, вы собирались отбыть семичасовым. Должно быть, судьба, раз мы все-таки встретились!.. Ну не смотрите на меня так, – взмолился он. – Я знаю, что на бегах вы были шокированы моим поведением, но, поверьте, я не мог иначе. Я увидел вас и... – Незнакомец развел руками и виновато улыбнулся.
– Я опоздала, – проговорила Зинаида Ивановна, невольно смягчаясь.
– А я все эти часы с ужасом думал, что более никогда в жизни не встречу вас. Хотя нет, неправду я говорю. Я просто уверен был, что мы встретимся!
Горячность, с которой незнакомец говорил, была неожиданной, и она растерянно молчала. А он, предугадывая ее мысли, продолжал с полувиноватой-полурадостной улыбкой:
– Наверное, считаете меня нахалом. Или искателем приключений. Или и того хуже – вагонным шулером...
– А разве вы сами не видите, насколько странно, даже дико звучат ваши признания? – спросила она. – Ведь мы незнакомы, просто случайные попутчики, и я, действительно, не вижу никакого основания, чтобы вы продолжали говорить со мной в том же духе. – С откровенной насмешкой Зинаида Ивановна взглянула в глаза незнакомца, и, несмотря на полумрак, ей показалось, что он покраснел.
Ничего на это не отвечая, попутчик снял плащ, повесил его на крючок, и только тут Зинаида Ивановна поняла, что перед ней морской офицер.
– Наверное, в другое время и при других обстоятельствах, – проговорил он, – я не посмел бы быть столь навязчивым, но у нас в распоряжении и часу нет, а мне еще так много вам надо сказать. Ну, что же делать, – рука его качнулась в выразительном жесте, – если у меня так много веры в вас.
– Однако после Цусимы не такая уж большая честь быть морским офицером! – проговорила она, все еще не желая мириться с назойливостью офицера.
– Да, вы правы, – проговорил офицер не без горечи. – Мои товарищи сейчас томятся в японском плену. Или погибли.
– Извините, – прошептала она. – Ради бога, простите мою глупость.

Через сорок минут поезд остановился в Дарнице. К этому времени она уже знала, что попутчика зовут Петр Петрович Шмидт, что он живет вдвоем с сыном Евгением в Севастополе и что в настоящее время его миноносец несет дозорную службу у румынских берегов.
– Разрешите мне писать вам? – проговорил он, когда перед Дарницей поезд замедлил свой ход. Она молчала, не зная, на что решиться.
– Очень, очень прошу вас. – Пламя свечи прыгало в его зрачках. Он говорил так тихо, что она с трудом понимала смысл сказанного. – Обещаю, что я ни словом, ни намеком не обижу вас. Верьте мне...
Холодными пальцами она потерла свой лоб.
– Дарница, Лесная улица, дом двадцать пять. Зинаиде Ивановне Ризберг, – наконец решилась она.
– Двадцать пять, – повторил он. – Мой адрес вам будет запомнить совсем просто, стоит только к вашему прибавить тройку: миноносец номер двести пятьдесят три. Измаил. Мне. – С этими словами Шмидт открыл саквояж, вынул коробку конфет и протянул ее Зинаиде Ивановне. – Это вам на память. Лишний раз вспомните поезд, ночь и своего странного попутчика.
«Именно странного», – подумала она, принимая подарок.
В Дарнице лейтенант помог ей выйти из вагона. Ночь стояла звездная, тихая, и только где-то очень далеко лениво брехала собака. Зинаида Ивановна сделала несколько шагов по перрону и оглянулась. На темном фоне вагона резко выделялась стройная мужская фигура в белом флотском костюме. Уже в лесу она услышала, как за спиной негромко звякнул станционный колокол, сипло ответил ему паровозный гудок, зашипел пар, раздалось натужное пыхтение, а затем все ускоряющийся перестук колес...

 

ПИСАТЕЛЬ КУПРИН

Древняя полуразрушенная башня наверху, на гребне, больше всего походила на трухлявую ножку боровика, срезанного когда-то давным-давно, да так и оставленного на заржавевшем от времени лезвии широкого кухонного ножа.
Два пересекающихся склона, серые лбы скал, проглядывающие сквозь желтую, осеннюю траву, древняя генуэзская башня и продолговатый лоскут неба над головой – таким виделся мир тому, кто попадал в балку Кефаловриси.
Во время ливней по наклонному дну балки мчался мутный поток. Вода собиралась со всех окрестных гор и обрушивалась на Балаклаву. Дом поэтому следовало ставить на склоне, как саклю. «На северном, чтобы с веранды видна была башня», – думал Куприн.
Он облюбовал участок и купил его. Участок был похож на выгнутый лист жести. В землю он воткнул три тонких тополиных прутика. А на склонах решил разбить виноградник. «Я поселюсь здесь навсегда, – думал он. – Чтобы писать, нет места лучшего, чем это».
В столицах, в той и другой, работалось плохо. «Чертов характер!» – ругал он сам себя, но, стоило ему попасть в Петербург, остановиться уже не мог: цирк, скачки, ночные кутежи. Ему всегда чертовски нравилось жить. Просто жить. Он не сомневался: все, что он проживет, возродится вновь, но уже на страницах его прозы. Однако все это отнимало от работы уйму времени. И сил к тому же. Спрятаться в Балаклаве, а столичные города брать наездом – вот что он решил наконец.

В Балаклаву он влюбился с первого взгляда. Это случилось прошлой осенью, когда он приехал сюда, чтобы работать над «Поединком». Как и в тот раз, он поселился у Юры Капитанаки, снял комнату с балконом на втором этаже. Капитанаки, высокий, солидный человек лет сорока, держал кофейню на площади в самом начале набережной. Место это было бойкое – отсюда отходили на Севастополь мальпосты – тяжелые почтовые кареты. В подвале под кофейней шла торговля вином. Хорошо было вечерком в прохладе подвала пропустить два-три стаканчика красного греческого вина, а затем подняться в кофейню к Юре и за чашкой густого, как смола, кофе поболтать с рыбаками или сразиться в домино.
Здесь же в кофейне под стук костяшек рыбаки собирались в артели, избирали атамана. Разговор шел о паях, о сетях, крючках и наживке, о всякой рыбе – макрели, кефали, камсе, султанке, белуге... Слава самого удачливого, самого опытного атамана принадлежала Юре Паратино – курчавому коренастому греку, который отличался огромной физической силой. В силе сравниться с ним мог, пожалуй, только Коля Констанди, или просто Яни, как звали его все балаклавцы, среди которых вообще было много рослых и сильных людей. Встречались даже голубоглазые блондины с тонкими чертами лица. «Определенно, – думал Куприн, – в местных жителях кроме греческой и позднейшей генуэзской крови течет еще более древняя – почем знать, – может быть, даже таинственная скифская кровь». Ему нравился независимый характер балаклавцев, их врожденное умение держаться с достоинством. И хотя на лето они сдавали свои дома дачникам – преимущественно людям высших сословий, – в их поведении никогда не было той услужливости, которая обычно отличает жителей курортных мест. Не жадны, в море отважны, хорошие товарищи и крепко держат данное слово – вот черты, которые Куприн всегда любил в людях и которые в балаклавцах проявились в полной мере.

Однажды в кофейню вошел какой-то пришлый «русопет», вошел и остановился в растерянности у порога, не зная, что ему делать, что говорить. Его приход заметили все, но, как здесь водится, не подали виду, только более хлестко кто-то ударил костяшкой о стол да крякнул при этом громче, чем надо. Куприн, сидевший с Яни, ждал, что последует дальше. И тут себя с лучшей стороны показал Юра Капитанаки, хозяин кофейни. Он поманил к себе парня пальцем и о чем-то с ним некоторое время говорил вполголоса. Потом Юра, привлекая к себе общее внимание, громко хлопнул в ладоши.
– Вот он, – проговорил Юра, беря парня за плечо, – приехал в Балаклаву, чтобы с вашей и божьей помощью зашибить пару копеек. Говорит, что рыбачил на озере Ильмень. Кто возьмет его в свою артель?
Парень был росл, светлолиц, с большими голубыми глазами, одет в какую-то рвань, лапти, за спиной котомка. Атаманы, насупившись, оглядели его с ног до головы, пожали плечами и ничего не ответили. Громыхнула костяшка, означая возобновление прерванной игры.
Кинув сердитый взгляд в сторону нетерпеливых игроков, Юра проговорил:
– Может быть, вам не нравится, как он одет?.. Так это сейчас. Раздевайся! – неожиданно приказал Юра парню. Парень стоял остолбенев. – Живо, живо! – прикрикнул Юра, стягивая с себя новенький суконный пиджак.
Раскрыв от удивления рты, рыбаки молча следили за происходящим. Юра снял штиблеты, затем брюки и все это положил на стойку.
– Одевайся! – коротко изрек он парню.
Краснея и потея от смущения, парень стал переодеваться.
– Ну, а теперь кто хочет принять его в свою артель? – спросил Юра, когда новгородец застегнул пуговицы на пиджаке.
Рыбаки ошарашено молчали и смотрели на преобразившегося парня. В костюме он выглядел красавцем.
– В этом костюме он будет ходить в море! – наслаждаясь произведенным эффектом, провозгласил Юра.
– Эх, была не была – даю пай! – стукнув по столу, крикнул самый молодой и самый отчаянный атаман Ваня Андруцаки.
– Молодец! – поглаживая волосатую грудь, похвалил его Юра. – Объявляю: с сегодняшнего дня я буду давать Ване чашку кофе бесплатно.
– С сахаром?! – спросил кто-то. Юра задумался: чашка кофе с сахаром стоила пять копеек, без сахара – три. Раздался смешок. Юра махнул рукой:
– Да какой попросит, такой и дам!
Кофейня встретила эти слова Юры одобрительным цоканьем. С улыбкой следил Куприн, как новгородец знакомится с новыми товарищами, когда Яни дернул его за рукав.
–  Тебя Юра зовет, – прошептал он.
– Как ты думаешь, кирийе Александр, можно мне проторчать в таком виде весь вечер за стойкой? – спросил Юра, выпячивая свой голый живот.
– М-да... – промычал Куприн, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.
– Так вот, пойди к моей бабе – она тебя уважает – и скажи ей, что, мол, Юра поскользнулся, упал в воду и, мол, нужно ему теперь переодеться. Да поторопись, кирийе Александр, пока весть не опередила твои быстрые ноги, а то узнает жена раньше, назло ничего не передаст. Веришь, кирийе, – с жаром произнес Юра, – все женщины, когда они хотят выйти замуж, похожи на ангелов – тоже сулят нам рай. Но не дай бог в него попасть! – И Юра сокрушенно покачал головой.
Поздним вечером, когда эту историю в мельчайших подробностях уже обсудили во всех домах Балаклавы, Куприн услышал, как Юрина жена – маленькая темнолицая гречанка в черном платье – напустилась на мужа, ругая его и по-гречески и по-русски.
– Ты что – миллионер Попандопулло?.. Или имеешь свой консервный завод, как Кефели? Или у тебя есть гостиница «Россия», как у Генали? – доносились ее крики со двора.
– Послушай, – миролюбиво проговорил Юра. – Стоит ли так горевать из-за каких-то там тряпок. Наживем мы еще не один костюм, а парнишка ведь и пропасть мог. Говорит, что отца в Порт-Артуре убили, дома пять душ детей еще, а ты хочешь, чтобы я как все, да?! Пусть твой Юра, владелец кофейни, выставит оборванца за дверь, и пусть после всего его не мучает совесть, ты так хочешь, да?..
– Э-эх, – послышался тяжкий вздох Юры. – И почему я не Христос?!
– Не богохульствуй, Юра, – всхлипывая, взмолилась жена.
– А если нет моей мочи видеть все это?! А? Тогда что?
Не отвечая ему, жена продолжала всхлипывать.
–     Вот помяни мое слово, – снова послышался голос Юры. – В Севастополе еще будет как жарко! Погоди, такой тарарам матросики устроят...
– В Севастополе... – повторила жена. – Так то в Севастополе, а у нас тут всегда тихо.
«И правда тихо», – подумал Куприн и вышел на балкон. Налитая вровень с набережной вода в заливе была так густа, так тяжела и спокойна, что звезды отражались в ней, не рябясь и не мигая. Ни один звук человеческого жилья не нарушал ночного покоя, лишь изредка хлюпала о камень случайная волна да поскрипывал, натягиваясь, лодочный канат на набережной... Тишина... Нигде в России – а в свои тридцать пять лет писатель уже порядочно ее изъездил по всем направлениям – и ни в какой глухомани не слышал он такой глубокой, полной, совершенной тишины, как в Балаклаве.

УЗНИК ТЮРЕМНОГО ЗАМКА ГРИНЕВСКИЙ

И опять ему снился цветущий луг и золотистые осы, которые кружили над розовыми головками клевера и тревожно гудели, – сон, который он видел уже много раз, один и тот же.
Александр открыл глаза. Все те же наполовину выкрашенные серой краской стены... чадящая керосиновая лампа у окна... табурет с парашей в углу... Казалось, все в этой камере – и соломенный тюфяк, и нары, и даже сама штукатурка – навсегда пропиталось тошнотворной смесью запахов табака, керосина, пота и параши. «Скоро будет два года, как меня заточили в этот каменный мешок», – с тоской подумал он.
С некоторых пор стоило ему вот так внезапно проснуться среди ночи, как его начинал мучить особого рода недуг, – ему вдруг слышался скрипучий голос подполковника Бельского, который зачитывал показания свидетелей:
«...Зовут меня Степанида Ивановна Неведрова, мещанка города Ялты, швея, проживаю в городе Севастополе по Театральной улице, дом Казанджи, номер шесть.
На предложенные вопросы отвечаю: двадцать второго сентября тысяча девятьсот третьего года ко мне на квартиру зашел не знакомый мне человек и просил отдать внаем комнату, о чем мог узнать по вывешенному на воротах билетику. Договорился он о квартире засветло и в тот же вечер переехал ко мне, принеся с собой свои вещи: старое пальто, одну рубаху и высокие сапоги. Два одеяла и подушка у него были. Я ему кровати не дала, и он спал на полу. При прибытии он предъявил мне паспортную книжку, которую я снесла в полицию, где мне сказали – я неграмотна, – что жильца моего зовут Александром Степановичем Григорьевым. Был он человек неразговорчивый, отвечал только на вопросы и мне сказал как-то, что прибыл в Севастополь искать должности по письменной части. Жил он тихо и скромно, ежедневно уходил с утра, часов в семь-восемь и возвращался большей частью часов в одиннадцать вечера...»

Во время утренних допросов у Бельского мелко дрожали руки, и своим жалким видом он напоминал сломанную и пожухлую головку репейника. Не трудно было догадаться, что жандарм страдает запоями.
«...Зовут меня Кириенко Тимофей, рядовой крепостной артиллерии. Доношу, что сходка состоялась третьего или четвертого октября на Михайловском кладбище, что на Северной стороне. Чеботарев, наш канонир, который в настоящее время состоит в социал-демократической партии, пришел на сходку с вольным. Приметы этого вольного такие: роста среднего, худощавый, русые длинные волосы, лет двадцати восьми, без бороды, с маленькими усами. Этот молодой человек тогда на сходке ничего не читал и рассказывал солдатам историю России; помню, говорил о Рюрике, об Олеге, а затем начал рассказывать о заводах, о фабриках, о бедственном положении крестьян... Мы с моим товарищем рядовым Степаном Кривоносом можем опознать этого человека и барышню, с которой он потом неоднократно посещал сходки солдат и произносил на них противоправительственные речи...»

– Ну, барышню вашу я прекрасно знаю. Екатерина Бибергаль, слушательница Бестужевских курсов, была выслана в Севастополь под надзор полиции... Однако я не дурак, верно, господин Гриневский? Бибергаль у вас была руководительницей, можете не пялить на меня в удивлении глаза, знаю! Потому и выслал ее за пределы моей епархии. А хотите знать, где теперь она? В Женеве! Представьте себе, сбежала! Она в Швейцарии – ах, как там, должно быть, красиво!.. А вы тут, несчастный, замордованный – вот к чему, голубчик, политика приводит... А теперь продолжим экскурс в вашу нелегальную жизнь.
«...Этот вольный зачитывал нам какую-то книжицу, где было написано о крестьянской реформе тысяча восемьсот шестьдесят первого года. Он нам заявил, что в черноземных губерниях помещики отрезали себе больше пятой части земли, а в других губерниях они отняли у крестьян при дележе более чем треть. И потом он сказал нам, что крестьянам оставили то, что похуже – и песок и глину, – а себе забрали все, что получше, – и леса, и луга заливные, и выгоны. А еще он нам сказал, что было нечестно с нас требовать выкупа за наши же земли. Уже ежели дележ земли, то дележ, а так мы барину платим за землю, а барин никому не платит, как же так получается?! А потом он посмотрел на часы и куда-то заторопился...»
– Куда это вы заторопились, голубчик?
Глаза жандарма просверливали насквозь, глядели с усмешкой, словно подполковник все уже знал наперед, словно мог читать мысли, словно вообще не было для него никаких тайн. Матерый волк, он уже, наверное, догадался, кем для Гриневского была Катя Бибергаль. И хотелось громким, срывающимся на визг голосом крикнуть: «Да, люблю я ее! Люблю! Но вам какое до этого дело?»
Если бы не Катя, не встреча с ней в тот первый день, когда он по заданию партии прибыл из Одессы, то и Севастополь, возможно, не показался бы ему таким замечательным, таким необыкновенным городом.
Он просыпался с звуками «зори» и под звонкое пение труб думал, что днем увидит Катю.
Над гаванью схлестывались выкрикиваемые в рупор команды, яростно шипел выпущенный из котлов пар, дребезжа и позванивая, мчался по соседней улице бельгийский трамвай, и шаляпинским басом звал портовиков гудок Лазаревского адмиралтейства.

sevastopol_ris1
Севастополь поражал стихийным буйством холмов и скал, каменными лестницами-трапами, заменившими улицы, белизной стен и синевой бухт, изобилием солнечного света и той бесшабашностью, с которой люди строили свой город, где строгая антика Петропавловской церкви и Графской пристани соседствовала с петушиным стилем деревянного городского театра.

Он любил подняться на Цыганский холм и сверху взглянуть на Артиллерийскую бухту. Забитая всевозможными парусными судами, яликами и баркасами, она напоминала пестрый татарский ковер, где, однако, все двигалось, раскачивалось, многоязычно шумело и бранилось, где всевозможные акценты так искажали русскую речь, что смысл ее окончательно терялся, и только жест позволял людям понять друг друга.

После полудня базарная площадь пустела. Уезжали на арбах татары, уплывали парусники рыбаков, и только среди растоптанной зелени, арбузных корок, черной и зеленой виноградной кожуры, битых помидор – среди всей этой грязи в самых безмятежных позах спали пьяницы, на которых никто не обращал внимания, привыкли: в городе насчитывалось сто четыре кабака.

Именно таким – неожиданным, ярким, населенным племенем веселых и отчаянных людей, пронизанным морскими ветрами и запахом нагретых скал – мерещился этот южный порт ему в том городке, где он родился и где по весне Вятка разливалась, а на рождество звенели от стужи сосульки...
«...Розыски по городу продолжались до одиннадцатого ноября тысяча девятьсот третьего года и были безрезультатными, но одиннадцатого ноября около четырех часов дня, проходя по городу, мы подошли к Графской пристани, и я увидел того молодого человека, которого мы разыскивали. Я сообщил об этом Кириенко и Сокуру, послав их за городовым, а сам подошел к молодому человеку и сказал «здравствуйте». Молодой человек не решался со мною здороваться, но, когда я заявил, что он мне знаком, он мне протянул руку...»

Всю ночь накануне во дворе шумели деревья и мелодично позванивала старая черепица на крыше. Иногда порывами налетал мелкий дождь и дребезжали стекла под напором капель. Хлопала незакрепленная на ночь калитка. И тоскливо, как заблудившийся теленок, мычал у входа в гавань бакен-ревун. От этих звуков рождались сердечные спазмы, и, прислонившись к стене, он курил одну папиросу за другой. Ему хотелось подавить в себе то тревожное чувство опасности, которое мешало ему уснуть. И он думал, что во всем виноват этот чертов бакен-ревун.

К утру из города выдуло старый, насыщенный запахом дыма и осеннего тления воздух и нагнало свежего, морского. Теперь пахло йодом, во рту появился привкус соли. Чувство тревоги, ощущение близкой опасности не исчезало, даже, наоборот, почему-то усиливалось.

Из дома он вышел в тот день пораньше, чтобы побродить у моря, успокоиться. Он поднялся на голый мыс между Мартыновой и Хрустальной бухтами, нашел валун и сел, подняв воротник старого пальто. Со свистом задувал норд-вест. В глазах рябило от белых барашков, отары которых ветер сгонял к узкой горловине гавани. И вот именно сюда, в эту клокочущую пучину бейдевинд, шла шхуна из Артиллерийской бухты. Что толкнуло капитана на этот безумный шаг? Жестокие условия фрахта? Пари? Характер?..
Меняя галсы, шхуна рыскала, словно пыталась отыскать прореху в упругой воздушной стене. Маленькие фигурки матросов метались по палубе, убирая паруса. Александру вдруг захотелось, чтобы шхуна прорвалась. «Пусть, – шептал он, – пусть выиграет человек!»
Вот шхуна поравнялась с мысом, на котором он сидел, метнулась вправо. Еще чуть-чуть – и она выйдет в открытое море! Чуть-чуть…
Но как раз этого и не произошло – сильный порыв ветра бросил ее к северному берегу, туда, где пожелтела от поднятого песка вода над отмелью. Капитану оставалось только одно – бросить оба якоря, что он и сделал.
«Не так ли и мы, одиноко и неистово, идем против ветра и никогда не знаем, кого из нас вихрь сметет с дороги, а кому повезет дойти до цели?» – подумал он, поднимаясь с камня.
«...В это время вместе с Сокуром подошел к нам городовой, и я сказал городовому задержать молодого человека. При задержании молодой человек не сопротивлялся, а только на предложение городового следовать за ним сказал: «Куда пойдем?» На это я заметил ему, что мы, собственно, за ним и пришли. Тогда молодой человек, посмотрев на меня, сказал лишь протяжно: «За мной...» – и последовал в участок...»
Он помнил, как его фотографировали: в профиль, в фас, стоя. Затем измеряли рост, обмеряли голову, определяли телосложение, цвет волос, глаз. Особые приметы: на шее родинка, на груди татуировка – корабль с фок-мачтой...
«...На предъявленных мне двух фотографических карточках я признал одно и то же лицо – сына моего Александра... За время проживания сына Александра в моем доме я утверждаю, что он не привлекался ни к каким политическим делам. К сему показанию я должен добавить: Александра я считаю человеком психически ненормальным. С детства у него была мания к стихотворству. Будучи десятилетним реалистом, он написал пасквильное стихотворение на всех преподавателей. Это обстоятельство и послужило главным поводом к исключению его из реального училища...»
– Стало быть, голубчик, страдаете манией сочинительства?! – Изрытое оспинами круглое лицо Бельского светлело, глаза сужались, превращаясь в японские прорези, и он заходился в беззвучном смехе.
Наконец, отхохотавшись, он шмыгал носом, вздыхал и, поглаживая лысую голову, спрашивал:
– Тут вот телеграммка вашего батюшки приколота: «Подай прошение о помиловании». Так чего медлим? А, голубчик? Подавайте, авось и выгорит. А потом в Швейцарию, на озера... И сочиняйте там хоть стихи, хоть романы сколько душе угодно, а политику побоку... Ну, как?

Нет, это уже становилось похожим на пытку! Александр рывком поднялся с кровати и опустил голые ступни на холодный пол. «Я болен тюрьмой, – подумал он. – Безнадежно болен тюрьмой!» Он прошелся по камере: туда-обратно, туда-обратно, туда-обратно – невыносимо! Вскочив на табуретку, прильнул к окну.
Залитая ровным лунным светом, за окном лежала пыльная площадь с бакалейной лавкой напротив тюремных ворот. Слева вдали смутно угадывалось море. В кустарнике на старом бастионе по соседству с тюрьмой звенели цикады, но ему всегда казалось, что это звенят звезды.
Их было много на небе – маленьких голубовато-желтых точек, которые перемигивались, переливались, словно росинки при лунном свете, и дружно звенели...

...........................................................................................

Залючительная глава

ГОРЬКИЕ ТРАВЫ БЕРЕЗАНИ

6 марта 1906 года  8 часов утра
О. БЕРЕЗАНЬ

Как горько пахнут травы, не знающие дождей... Они просыпаются для жизни весной, на голом каменистом острове, открытом всем морским ветрам и палящим лучам солнца.
Быть может, потому травы эти, серебристо-серые, похожи на птичьи перья. Или на кораллы. Или на побеги папоротника.
Их жизнь коротка. Но, высыхая, они остаются. По-прежнему серебристо-серые. И горько пахнут... Как горько пахнут травы!
П.П. Шмидт на о. БерезаньЗапах трав, обрывистый берег, желтые меловые скалы, шум прибоя воскресили в памяти Херсонес и день, когда глаза его коснулись каменной плиты и он увидел слова, околдовавшие его: «Клянусь Зевсом, Землею, Солнцем, Девою, богами и богинями олимпийскими и героями...» Шмидт вздохнул. Клятва херсонеситов... Речь Витте... Манифест... Митинг на Приморском бульваре... Клятва на кладбище... «Как давно это было, – подумал он. – И как наивны мы были, поверив дарованным свободам... Да разве ж можно даровать свободу?! Разве свобода вещь, которую можно передать из рук в руки?! А если это так, то разве не теряет ее тот, кто отдает?!» – думал он, удивляясь тому, как люди не заметили всю логическую несуразность манифеста и не поняли сразу, что дарование свободы есть обман.
«Но теперь, после нашего восстания и после того, что произошло в Москве и в других городах, вернуться к прошлому уже нельзя, – думал он. – Народ протрезвел, и никаким обещаниям он больше не поверит. Вот теперь-то и начнется настоящая работа, и она будет продолжаться до тех пор, пока народ не создаст свое – плоть от плоти и кровь от крови – правительство. И, как когда-то Греция, Россия обогатит мир плодами народного ума и рук и станет примером для других народов». Ему особенно приятно было об этом думать: и потому, что он был русским человеком, и потому, что он должен был сейчас умереть, но, думая так, он нисколько не хотел принизить хоть как-то другой народ или нацию, потому что всегда был уверен, что в любом народе кроется бездна замечательной творящей силы, которая рано или поздно, но непременно заявит о себе.
Краем глаза он заметил, что солдаты, которые рыли могилу позади четырех вкопанных в землю тесаных столбов, стали поспешно вылезать из ямы. По положению солнца он понял, что время уже приближается к восьми. Свежий зюйд-вест, который еще час тому назад мешал им высадиться на Березань, уже улегся. Все глуше рокотал прибой. День обещал быть теплым. Коренастый, цыганистого вида фельдфебель провел мимо перепачканных белой крошкой и бурой землей солдат, и один из них, с потным рябым лицом, взглянул на Шмидта виновато и как бы упрашивая его простить ему то, что он рыл могилу, и Петр Петрович кивнул – прощаю, мол, – солдат понял и поблагодарил жалкой улыбкой.
Сбросив с плеч пальто и оставшись в одной черной куртке, Шмидт подошел к своим товарищам, которые стояли у первого столба и курили. Их лица были бледны, но спокойны, и Шмидту захотелось сказать им какие-то хорошие слова, поблагодарить их за пример неподдельного мужества, который они демонстрируют палачам, но он ничего такого не сказал, только улыбнулся и, подмигнув Гладкову, проговорил:
– Ну, попрощаемся, товарищи!
Они обнялись и, не дожидаясь команды, сами подошли к столбам. Еще на «Пруте» Шмидт попросил Радецкого, чтобы на них не надевали саванов или повязок на глаза и чтобы не привязывали к столбам, и командир «Прута» дал обещание, что так и будет.
Было довольно свежо, и Петр Петрович немного помедлил, прежде чем решился снять куртку. Теперь он оставался в одной белой рубахе, которую надел на рассвете и которая еще хранила запах мыла и еще чего-то, чем всегда пахнет чистое белье, и он вдруг подумал, что это все в последний раз: и запах, и чувство холода, и травы, и море... Ставраки уже выводил матросов на рубеж, и чуть подальше, образуя вторую линию, на рубеж выходили солдаты крепостной артиллерии, в затылок которым уже смотрели острые клювики пулеметов, и Петр Петрович понял, что Радецкий не доверяет ни матросам, ни солдатам. Да и орудия канонерки, нацеленные на остров, говорили о том же.
От группы морских, артиллерийских и жандармских офицеров, расположившихся на небольшом пригорке справа от цепи матросов, отделилась маленькая фигурка полковника Александрова. Обогнув строй барабанщиков, Александров остановился, откашлялся и, развернув приговор, стал громко читать его, но не весь, как это было на суде, а только ту часть, где говорилось о наказании. Дочитав до конца, полковник потоптался на месте, а затем вопросительно взглянул на высокого очаковского батюшку в лиловой рясе. Тот кивнул и подошел к осужденным, ожидая, что кто-то из них позовет его для причастия, но, не дождавшись, батюшка повернулся и пошел на пригорок – к офицерам.
Откинувшись на столб и позвоночником ощущая всю его округлую твердость, Шмидт следил за тем, как по команде матросы вскидывают ружья. Лязгнули затворы. «Этак они нас измучают раньше, чем застрелят», – подумал он, глядя, как пляшут ружья в непослушных руках матросов, и окликнул Ставраки.
Их глаза встретились.
– Миша, – проговорил он спокойным тоном. – Последняя просьба – прикажи своим стрелкам целиться прямо в сердце.
У Ставраки мелко задрожала челюсть, и он поспешно кивнул. Черные пятна дул как будто бы замерли.
– Умираем за свободу! – громко крикнул Антоненко.
– Умираем за отечество! – последовал выкрик Гладкова.
– Умираем за вас, товарищи! – это уже выкрикнул Частник.
«Теперь моя очередь», – подумал Шмидт и, набрав в легкие воздуха, громко крикнул:
– Да здравствует Россия!

Расстрел Шмидта
Ударили барабаны. Громко и трескуче. И, словно спасаясь от этого грохота, взгляд его метнулся в небо, синева к синеве, и он вдруг увидел давешних птиц с огромными, круглыми, сияющими глазами. Он протянул им руки с раскрытыми ладонями, желая только одного – чтобы эти птицы, так похожие на ласточек, не пролетели мимо, но они уже садились на ладони, на плечи, на волосы – теплые, пушистые, невесомые... Улыбаясь, Шмидт медленно сполз на землю.

Чайки, поднятые залпом, с пронзительным криком поднялись над островом и, сделав круг, понеслись в открытое море...

ШИФРОВАННАЯ ТЕЛЕГРАММА
ГУБЕРНАТОРАМ И ГРАДОНАЧАЛЬНИКАМ

9 МАРТА 1906 г.

НИКАКИЕ ДЕМОНСТРАТИВНЫЕ ПАНИХИДЫ ИЛИ ДЕМОНСТРАЦИИ ПО ПОВОДУ КАЗНИ ЛЕЙТЕНАНТА ШМИДТА НИ ПОД КАКИМ ВИДОМ И ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО НЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ДОПУСКАЕМЫ.
МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ
П. ДУРНОВО.

памятник на могиле Шмидта на Кладбище Коммунаров

О книге Г. Черкашина «Клянусь землей и солнцем»

Повесть Г. Черкашина «Молчание Колокола»

Метки записи: ,

Обсуждение

  1.    Старпом,

    Очень было любопытно сравнить эту повесть Геннадия Черкашина и недавно прочитанную мной книгу Бориса Никольского «Севастополь в вихре революций», где также много рассказано о личности П.П. Шмидта, но совсем без того романитического флёра, коим были покрыты, как благородной патиной, фигуры революционеров в советской литературе.

    Интересно, как бы сейчас написал о Шмидте Геннадий Черкашин? Жаль, что он ущел так рано.

  2.    Леонид,

    Очень хороший писатель Геннадий Черкашин. Книга о П.П. Шмидте в свое время произвела большое впечатление.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.