Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Борис КОРДА

Борис Корда

Член Союза писателей России. Член Международной ассоциации писателей — баталистов и маринистов. За повести и рассказы ...

Читать далее

Сергей ИСЛЕНТЬЕВ

Сергей Иванович Ислентьев

Писатель-маринист. Капитан 1 ранга запаса.  Награжден орденом «Красная Звезда», орденом «За службу Родине ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Михаил МАНТУЛОВ. Война

М.Мантулов. Воспоминания. Вройнв

Перед войной телевизоров в стране ещё не было, а радио было в Акимовке только в центре села. Газет мы не выписывали. В один из летних дней Фёдора и меня отец послал на мельницу, которая находилась на противоположном краю села, узнать не смололи наше зерно на муку.
Не помню, выполнили ли наш заказ или нет, только при возвращении домой, на середине пути, среди знаменитых акимовских огородов, мы оказались в довольно страшной ситуации. На железнодорожную станцию вдруг налетели самолёты с чёрными крестами. Со страшным рёвом они пикировали на неё и всё бомбили и бомбили.
Начался страшный пожар, сопровождающийся оглушительными взрывами и воем разлетавшихся осколков. Мы испугались и прятались в огородную канаву, боясь даже поднять голову. Через некоторое время увидели идущего через огороды нашего отца, который увёл нас домой. Оказывается, уже больше месяца шла война, о которой мы, дети, ничего не знали. Пожар и взрывы продолжались до поздней ночи. Как потом выяснилось, на станции Акимовка скопилось много эшелонов с военной техникой и снаряжением, которые следовали в Крым для обеспечения базировавшихся там войск Красной армии.

В этот период на колхозных токах скопилось большое количество зерна, а на баштанах — горы арбузов. Арбузы начали развозить по дворам колхозников целыми возами и арбами. Гораздо сложнее оказалось с зерном. К этому времени парней призывного возраста и молодых мужчин мобилизовали.

У бабушки Анастасии ушли на войну сыновья Павел и Исайка. Фёдор уже был к началу войны офицером Черноморского флота. Призваны на войну и два её зятя: Грибков Иван, Букреев Василий. Отмобилизованы были и все друзья брата Андрея, которые были на 2-3 года старше его. Забегая вперёд, скажу, все отмобилизованные мужчины и парни с края нашей улицы, кроме дяди Павла и дяди Фёдора, с войны не вернулись и числились как без вести пропавшие.

Всё мужское население, не отмобилизованное на войну, было привлечено на вывоз зерна с колхозных токов. От нашей семьи на эту работу ушли отец и, конечно же, мой любимый брат Андрей.

На токах зерно насыпали в мешки и грузили на телеги, называемые шарабанами, и везли на станцию для перегрузки в вагоны. Отец и Андрей перегружали мешки с шарабанов в вагоны. В один из моментов грузовых работ случилась непоправимая беда. Мужчины, подававшие мешки на плечи носильщиков вдруг не удержали тяжёлый мешок, и он резко упал на плечи Андрея. Под его тяжестью и силой падения Андрей резко присел на корточки, но поднялся и отнёс мешок в вагон. Тут же упал на землю и стал корчиться от боли. Отец погрузил его в телегу и отвёз в больницу. На тот момент в нашей районной больнице уже разворачивался военный госпиталь, куда и определили Андрея.

Как потом установили, при резком приседании он сильно ударился поясницей или о колесо телеги или об угол днища шарабана и отбил себе почки. В госпитале он лежал до тех пор, пока боевые действия не приблизились вплотную к Акимовке.

В сложившейся ситуации, госпиталь подлежал срочной эвакуации, а Андрея, как безнадёжного больного, предложили родителям забрать домой. На тот момент врачи оказались бессильны что-то сделать с такой тяжёлой травмой, да им, видимо, было не до нашей беды. Андрея, а вернее тень от него, отец привёз домой. На пояснице, на месте удара, у него, размером 20 на 6 сантиметров до самой кости отпала мышечная ткань и была видна голая кость.

На тот период, а это было, видимо, начало августа 1941 года, боевые действия велись уже непосредственно за Акимовку. Линия обороны проходила на западной окраине села, где были вырыты три ряда сплошных окопов, начиная с северной окраины и до железнодорожной станции. Первый их ряд был расположен за селом, второй — по краю села и третий — в глубине села, через огороды соседних дворов перед нашим домом. В нашем доме в одной из его комнат расположился небольшой воинский штаб. Мы к этому времени перешли жить в погреб, который располагался посредине двора. Погреб у нас был глубокий и большой, в нём размещалась не только наша семья, но иногда приходили кое-кто из соседей.
Выходили из погреба только по нужде и за едой. В основном, это были хлеб и арбузы, гора которых располагалась на улице под домом. Умирающего Андрея положили в одной из комнат под западную стену, по наивности полагая, что она защитит его от пуль и осколков. В скорости он умер, и хоронили мы его под свист пуль и вой осколков. Солдаты удивлялись от величины его гроба.

Так для нашей семьи случилась первая потеря, пусть не непосредственно в бою, но всё же по причине начавшейся войны, и какая потеря — не стало всеми любимого Андрея. Вся наша семья с родственниками и многие соседи, очень переживали и плакали. Больше всех убивалась бабушка, уж очень она его любила.

Читая мемуары немецкого фельдмаршала Эриха фон Манштейна, 11-я армия которого совместно с 3-й румынской армией как раз и вела боевые действия по завоеванию юга Украины и Крыма, я узнал, что при штабе его армии служил офицером-порученцем его сын, который погиб под Ленинградом, куда после захвата Крыма была переброшена 11-я армия. Он подробно описывал свои личные переживания о погибшем сыне, который страдал астмой и имел слабое здоровье, в связи с чем, долго не хотел сообщать о его смерти своей жене. Боялся, что жена, имея слабое сердце, может такого горя не перенести. Видите ли, ему и его жене было жалко их сына. А как же нашим матерям было не жалко терять красивых, здоровых сыновей, особенно сельских, которые, как на подбор, были под стать нашему Андрею, и которых немецко-фашистская военная машина безжалостно перемолола и замучила в концлагерях?

Мой второй брат Пантелей при подходе немцев к Запорожской области вместе с Мелитопольским ремесленным училищем был эвакуирован в глубь страны, и про его судьбу нам долго было неизвестно. Сразу после освобождения области училище вернулось из эвакуации, а Пан-телея в нём не оказалось. На расспросы отца ответили: «После размещения училища на Урале ребят, которые были поздоровее, призывали добровольцами на войну». Среди них был и Пантелей. Больше никаких известий о нём в училище не было. После войны отец писал во многие инстанции, от которых ничего не приходило или отрицательные ответы. Однажды, сведущий человек, порекомендовал отцу обратиться в Министерство обороны, в отдел учёта потерь рядового состава, откуда пришёл ответ только в 1956 году. Летом этого года, когда я приехал к родителям на каникулы из Херсонского мореходного училища, где к тому времени учился, я узнал о судьбе Пантелея.

Войдя в дом, увидел: чего-то заплакала мама, засопел носом и отец. На мой вопрос, что случилось, отец молча встал, достал из стола листок размером в пол стандартного листа бумаги и подал мне. Вверху листка стоял штамп Министерства Обороны СССР, внизу — круглая печать и чья-то подпись, я в это не вникал.

Текст письма был такой: «Мантулов Пантелей Константинович, 1926 года рождения, уроженец Запорожской области, Акимовского района, села Акимовка в феврале 1942 года умер в госпитале от многочисленных ран, полученных в боях под Москвой. Мать — Мантулова Елизавета Фёдоровна проживает там же». На основании этой бумаги маме назначили добавку к пенсии и установили соответствующие льготы по коммунальным услугам. Но это всё было только в 1956 году. А пока что, шли непрерывные бои на подступах к Акимовке.

Как нас, мальчишек не старались родители держать при себе в погребе, мы нет-нет, да и вырывались наверх и бегали среди снующих туда сюда красноармейцев. Должен сказать, что среди них не было никакой паники. Вели себя скромно, спокойно и деловито. Как я уже говорил, у нас под домом лежала гора арбузов, без спроса солдаты их никогда не брали. За исключением одного известного мне случая.

Акимовка. Деревенские дети

Как-то в период затишья я, Фёдор и мама выбрались из погреба во двор и видим, около наших арбузов сидят пять или шесть незнакомых нам красноармейцев, вовсю, без спроса их едят и как-то странно себя ведут. Громко разговаривают, сетуют, что они идут на передовую «на мясо». Морды холёные, совсем не похожие на окопных солдат. Обмундирование — чистое и новое. Мама, конечно, никаких претензий за арбузы к ним не имела, и даже сочувственно к ним отнеслась. Не знаю, какая их постигла судьба, но сейчас понимаю, что, скорее всего, это были диверсанты, которые, как известно, шастали в начале войны по нашим передовым позициям и по прифронтовым тылам, как у себя дома.

В один из дней наступило затишье. Мы выбрались из погреба во двор и увидели пустые окопы. В доме тоже никого не было. Мы с Фёдором побежали ко второй линии окопов и увидели, как несколько солдат идут по дороге в сторону железнодорожной станции. Один из них катил за собой пулемёт. Шли они быстро и молча, без какой-либо паники; зашли в третий от дороги двор, где жили наши родственники, под домом которых лежали пять раненных красноармейцев, раздали женщинам пачки бинтов и ваты, и быстро ушли. Четверо раненых к концу дня умерли. Быстрее всех умер солдат, у которого были прострелены ноги выше колен. Он очень кричал, кувыркался, вскоре затих и умер. Один красноармеец-гигант, раненный в голову, продолжал жить очень долго.

Через 2-3 дня в Акимовку вошли немцы и румыны. Шли немцы колонной по нашей улице. Люди стояли по обочинам дороги и грустно смотрели на их шествие.

Своей острой, детской памятью я хорошо запомнил это шествие до мелочей. Шли они расхлыстанные, громко разговаривая и смеясь. У некоторых рукава гимнастёрок были закатаны, одни в пилотках, а другие, заложив их за пояс или под погоны гимнастёрок. Были они разные: крупные и мелкие, худые и плотные, и было так обидно, что наши солдаты такие подтянутые, опрятные, бравые отступили, а эта шантрапа их побеждает. Шли они весёлые и радостные, и некоторые при этом показывали пальцем на стоящих у дороги наших людей.
Конечно, не знал я тогда, что кроме солдат есть ещё военная техника: танки, самолёты, пушки, пулемёты и другая военная атрибутика, и что всем этим нужно умело и грамотно управлять.
Как потом, уже позднее после войны, я узнал, что на начало войны и у нашей армии то же было много военной техники. Что-то было хуже, чем у немцев, а что-то и лучше. Но вот что, однозначно, хуже, так это качество управления войсками и их боевыми действиями. Оказывается, что у нас некому было грамотно управлять войсками, потому что накануне войны лучшие военные начальники Красной армии были И. Сталиным расстреляны и посажены в концлагеря, а их недостреленные ученики оказались не способными руководить войной такого масштаба. Оставшиеся сталинские прихвостни, подхалимы и соучастники по расстрелам: Ворошилов, Мехлис, Будённый, а также бездарные маршалы — Тимошенко, Кулик, на которых Сталин возлагал большие надежды, оказались совсем неспособными управлять боевыми действиями вверенных им войск, а лично сам он в этом деле тоже был не компетентен. Вот и пришлось Красной армии и всему нашему народу хлебнуть лиха и горя.

В результате бездарного управления армией в начальный период войны большая часть военной техники была врагом или уничтожена или захвачена им. Около трёх миллионов солдат и офицеров уже в начальной стадии войны попали в плен, а лучшая часть страны оказалась в длительной оккупации.

На вторые или третьи сутки после прихода немцев, рано утром, находясь в погребе, мы услышали со стороны станции крики «ура!» и стрельбу, думали, что снова вернулись наши, но этого не случилось. Утром, когда совсем стало светло, к нам в погреб спустился громадный немец с винтовкой на перевес. Осмотрел погреб, взрослых в нём не было; отца почему-то с нами тоже не было, для достоверности заставил Фёдора встать, убедился, что он ещё ребёнок, и ушёл. На верху было очень тихо, и мы следом за немцем выбрались во двор.

На улице никого не было. Когда получше осмотрелись, то увидели на огородах с нашей стороны лежали несколько убитых румын и немцев. На огородах другой стороны улицы были убиты несколько красноармейцев.

Один совсем молодой солдат лежал под погребом соседнего дома напротив. Пуля попала ему прямо в ямочку бороды. И со стороны немцев, и со стороны красноармейцев в живых ни кого не было.

После этого в Акимовке установилась тишина, контратака наших войск видимо не удалась. Люди перешли жить в дома. Вспомнили и о раненном красноармейце, лежавшем под домом наших родственников. Женщины с соседних домов, как могли, ухаживали за ним, делали перевязки, пытались его кормить, но он ничего не ел. Как ни пытались его оздоровить, он всё равно умирал. Из-под повязки вытекал гной. Некоторые взрослые говорили, что это у него вытекают мозги. Он был без сознания, и жизнь в нём еле теплилась. Женщины ничего другого не придумали, как обратится к немцам. По их вызову приехали румыны. Из санитарной машины вышли двое в белых халатах, осмотрели раненого, замахали перед собой руками, и хоть румыны, вдруг один из них на немецком языке сказал: «Капут!». Другой из них достал большой кинжал и ударом в грудь солдата добил.

Через несколько дней в Акимовке появилось много немцев. Среди них было много раненых, и были они очень злые. Видимо это была какая-то воинская часть, снятая с фронта для отдыха. В один из дней, в нашем доме появился здоровый рыжий немец с охапкой окровавленного белья: рубашек и кальсон, он стал требовать, что бы наша мама эту гору белья постирала. Мама посмотрела на бельё и увидела, что оно уже мокрое — эта рыжая тварь уже пыталась это бельё стирать и при этом сразу в кипятке. Свежая кровь запарилась, и отстирать её он не смог, и стал заставлять это сделать маму. Наша мама всегда была не очень сдержана в выражениях. Слова у неё срывались раньше мыслей, тем более, видимо, и не понимала, с кем имеет дело. Вначале она пыталась ему объяснить, что свежую кровь надо отмачивать в холодной воде, а потом уже вываривать: «Раз сделал наоборот, то сам и стирай дальше», и хотела уходить. Но не тут-то было. Это «цивилизованное животное» схватило маму за шиворот и стало так трясти, что у неё того и гляди оторвётся голова. Бедный наш отец, будучи настоящим мужчиной, бросился на защиту, но разве мог он что-то сделать, когда в доме полно немцев, чем-то ей помочь.

Акимовка. Убегаем от немцев
Его оттеснили в другой угол комнаты, не били, но удерживали. И может быть к лучшему. Не удержи они его, он бы точно дал рыжей твари по роже, или, как отец выражался, «по зябрам». Каждый из нас может представить, что было бы, если бы это случилось. Спасли положение мы, дети. Подняв истошный крик, на который пришёл офицер, вникнув в суть дела, по которому давал разъяснения отец, умеющий кое-как калякать на немецком ещё со времён Первой мировой войны, он увёл рыжего. Вслед за этим куда-то исчезло и бельё. Ни рыжая тварь, ни бельё больше у нас не появлялось.

Вскоре немцы уехали, и у нас опять наступила тишина. На улицах стали собираться не отмобилизованные мужчины и старики. К соседям напротив — Дедушевым, по-моему, из Мелитополя, приехал сын с семьёй. У них было двое детей в возрасте чуть меньше меня. В селе, с такими огородами какие были у акимовцев, было менее голодно, чем в городе. Были они оба школьные учителя, очень симпатичные, особенно она. Его звали Иван, а её Варя. Он часто беседовал на улице с мужиками, а с нашим отцом даже дружил. Оба они были твёрдо уверены в том, что наши ещё вернутся, хотя многие из собеседников в этом не были уверены. Как позднее потом выяснилось, Иван был не просто учителем, а директором школы или завучем, видимо, был коммунистом. На первых порах, жизнь наша в оккупации протекала так, как будто её и не было, немцев на нашей улице не было, но эта ситуации оказалась обманчива. Не помню с кем и по какому поводу, я оказался в центре села. Там увидел здание комендатуры и снующих туда-сюда немцев. На центральной площади маршировали люди в непонятной униформе, не в немецкой, а что-то среднее между немецкой и красноармейской. Взрослые люди говорили, что это полицаи. Но, как показала история, полицаи периода немецкой оккупации никогда строевой подготовкой не занималась и не всегда одевалась по форме. В знак отличия носили на руках повязку, да отличительные головные уборы и, конечно, при себе всегда имели оружие. Эти в непонятной униформе, оружия при себе не имели. Теперь стало ясно, что это были части русской добровольческой армии, и оружие им, видимо, выдавали только когда отправляли на фронт.

Чем дольше длилась оккупация, тем страшнее проявлялись её «хищные зубы». До оккупации в Акимовке было два колхоза и немцы их, не в пример теперешним украинским руководителям, не распустили.

Наоборот, ужесточили требования к работникам этих колхозов. Бригадами так и руководили бригадиры из числа наших граждан, в том числе, и наш сосед — отец приехавшего Дедушева Ивана. Звали его в народе Федас. Мужик он был скромный, культурный, никогда ни с кем не скандалил и, видимо, был деловой человек, так как и при советской власти, и при немецкой, был бессменным бригадиром в нашем колхозе. В период оккупации всем сельским хозяйством Акимовки управлял немецкий комендант. Внешне он был грузный и неприветливый человек.

Ездил по полям и по дворам в одноконной двухместной бедарке. Это лёгкая, наполовину укороченная тачанка. Впереди её было закрытое углублённое место для ног, а сзади — спинка для опоры сидящих в ней людей. Очень удобное и маневренное средство для езды одного или двух человек. До войны и сразу после неё такими средствами передвижения пользовались бригадиры, объездчики полей и даже председатели колхозов. В такой бедарке, только хорошо обустроенной, ездил этот угрюмый и жестокий человек. Иногда он заезжал и к нашему соседу Федосу во двор, но никогда из бедарки не выходил. При нём были всегда пистолет, кнут и плеть. Кнутом он погонял лошадь, а плетью бил людей. К счастью, пистолетом только грозил, но вроде бы не было случая его применения. Однажды, при очередном визите к Федосу, он и его отстегал плетью.

Оставшиеся на баштане горы арбузов немцы постепенно растащили. До их прихода баштанные сторожа разбежались по домам, а в их сторожке остался человек с ограниченными умственными способностями, звали его Матвей. Возраст его был в пределах тридцати лет, крепкого телосложения, по характеру и поведению — абсолютно безобидный человек. Жил он в сторожке круглый год; в летний период — со сторожами, в зимний — без них. Летом и зимой ходил в одной одежде: тёплая телогрейка, укороченные штаны, и босой. Прибывшие за арбузами немцы просто ради потехи его застрелили, чем вызвали у акимовцев недовольный ропот.
Перед войной в наших колхозах, хоть в редких случаях, для обработки земли уже использовались трактора, но основной рабочей силой на сельскохозяйственных работах были лошади и волы. С началом войны, тракторов лошадей и волов в колхозах не осталось. Всё было отмобилизовано в армию и эвакуировано в тыл. Немецкой власти нужно было обеспечивать сельхозпродуктами не только действующую армию, но и весь свой народ. И акимовский комендант проявлял в этом величайшее старание.

За свою жизнь я прочёл много книг, и в достаточном количестве просмотрел кинофильмов, но ни где не вычитал и не слышал от старых людей, что бы где-либо, когда-либо для обработки земли и других сельхозработ использовали домашних коров. Все мы знаем, что корова для крестьянина была кормилицей семьи. Каждый крестьянин в своём подворье старался держать как можно больше коров и попородистее, старательно за ними ухаживал, по возможности получше кормил, молился как на икону, что бы родненькая не подвела, хорошо бы доилась и своевременно производила потомство.

Но вот на нашей земле появился представитель самопровозглашенной «высшей расы» и принуждает наших селян заставлять этих благородных и священных животных ходить в ярме, таскать плуг и другую сельскохозяйственную технику.

Под угрозой смерти селяне вынуждены были обучить своих коров этому ремеслу, и их, как волов, стали использовать на сельхозработах. Конечно, после этого ожидать от них молока или отёла не приходилось. Этот «цивилизованный варвар» установил норму часов для отработки каждой коровой в месяц и в целом за год, независимо от того, со своим хозяином будет работать корова или без него. Как ни трудно приходилось людям и их коровам, но поля обрабатывались, и урожай выращивался. Крестьянам при этом ничего не выделялось.

Жили акимовцы за счёт своих знаменитых огородов и подсобных хозяйств. Многие сельчане на половине своих огородов сажали не только овощи, но и сеяли зерновые культуры, урожай которых использовали для прокорма домашней птицы. С начала оккупации немецкие власти издали указ, в котором под угрозой смерти запрещалось резать крупный рогатый скот и свиней. Как ни страшен был немецкий указ, но мясца поесть хотелось.

Наш отец, подружившись с соседом Иваном, решились на одну опаснейшую авантюру. В соседнем селе за зерно и муку выменяли годовалого бычка, и в одну из ночей хотели его зарезать. Накануне моя мама видела сон, и так как она считала себя специалистом по их отгадыванию, то потребовала от мужчин бычка в запланированную ночь не резать и оказалась права.

На утро после той ночи появляется хозяин бычка и сообщает о том, что немцы вдруг узнали про обмен, и стал требовать бычка назад. Ему показали бычка и, соответственно, потребовали от него вернуть зерно и муку, в противном случае сказали, что они сдадут его немцам как авантюриста, или сами оторвут ему голову. Было ясно, что мужик действительно оказался непорядочным компаньоном: подумал, что бычка уже зарезали, и хотел шантажировать партнёров по обмену. Увидев живого бычка, он убрался, а через несколько дней бычка всё же зарезали, и всё обошлось. Конечно, эта затея в условиях немецкой оккупации со стороны отца и его обоих компаньонов была легкомысленной и очень опасной.

В окрестностях Акимовки лесов, гор и других потайных мест не было и поэтому, а, может быть, не нашлось организатора: партизанского или подпольного движения не было. Однако через некоторое время стало известно, что народ собирают в центре села для наблюдения за казнью. Вешали молодого парня и, если мне не изменяет память, фамилия его была Макаров. На шее у него была верёвочная петля, а на груди табличка «Бандит». Взрослые люди говорили, что он лазил по немецким поездам и делал какие-то вредительства. Когда офицер приблизился к нему, что бы объявить приговор парень плюнул ему в лицо и сам опрокинул подставку из-под ног.
Как и на всей оккупированной территории, немцы и в Акимовке забирали молодёжь для работы в Германии. Среди забраных была и младшая родная мамина сестра Фаина, 1926 года рождения. Работала она там на каком-то заводе по производству снарядов. Рассказывала, что иногда подневольные рабочие при изготовлении снарядов вместо взрывчатки закладывали другие вещества. Один, видимо из таких снарядов, во время боёв попал нам в завалинку дома, глубоко зашел в неё, но не взорвался, чем сохранил наш дом и солдат, которые в нём находились. После окончания войны тётя Фаина вернулась домой, но стала быстро глохнуть и к пятидесяти годам оглохла совсем: обращаться к ней можно было только с помощью записок.

Жили акимовцы абсолютно, ничего не ведая о ходе войны. Немцев на окраинах улиц не видно. Вдруг, однажды, в летнее время во двор Федоса врываются человек двадцать немцев с полной вооружённой амуницией, и начинают шарить по дому, по всем закоулкам двора и дворовым постройкам. На чердаке дома установили пулемёт. Кого и что они искали, неизвестно. Федоса и Ивана дома не было. В огороде на подходе к дому выставили засаду, и когда Федос и Иван подходили к дому, их схватили, избили и увели в комендатуру.
Засада с дома сразу была снята; Федоса вскоре выпустили, а Ивана — нет. То ли им стало известно, что он коммунист, или кто-то заявил, что он на улице иногда высказывал своё мнение по поводу войны в пользу Красной армии, не знаю.

Выручила его из комендатуры жена. Она снесла туда все собранные у родственников и свои драгоценности, и так как была очень интересная женщина, то всё это каким-то образом сыграло роль в его освобождении. Слухи ходили разные, что было правдой, а что нет, не знаю. Только через некоторое время после освобождения Ивана они разошлись...

Мантулов М.К. Воспоминания и размышления— Севастополь: Издатель Кручинин Л.Ю., — 2013. — 172 с., илл.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.