Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Владимир ГУБАНОВ

Владимир Губанов

Севастопольский поэт, бард, журналист. Победитель фестиваля авторской песни «Чатырдаг-2008» в номинации «Автор». Организатор ...

Читать далее

Борис РОМАНОВ

Борис РОМАНОВ

Член Международной ассоциации писателей баталистов и маринистов. Председатель совета ветеранов противолодочного крейсера «Москва», член совета ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Николай КОНЯЕВ. Пыльный пурпур. В плаще ученика

А.П. Чехов

За пыльным пурпуром твоим
брести в суровом плаще ученика...
Марина Цветаева

В Ялте был белый домик, в комнатах картины, надписанные фотографии – вся та артистическая утварь, что принес с собою успех в театре. Но всё это было потом, а сейчас – только этот дом на Кудринской, просто обставленные комнаты, в низкие окна которых заглядывали прохожие. Здесь был доктором, здесь написал первые книги, отсюда уехал на Сахалин.

Просто страшно стало жить.
Слишком легок был успех и, казалось, уходит из-под ног земля. Его хвалили, дали премию, но хвалили странно. Лев Толстой писал: «Он берет фразы, как попало, но все подробности у него или превосходны, или необходимы», а так, чтобы и превосходно и необходимо? Почему об этом не писал Толстой? Непонятно было отношение Толстого. Его фотографию Чехов до смерти носил с собой в бумажнике. Толстого любил, о Толстом думал и поэтому и в нем стал сомневаться...

От сомнений уезжали на Кавказ. Онегин, Печорин... Воевали с горцами, в крутых ущельях находили свою пулю. Чехов тоже герой своего времени, своего, – он уехал на Сахалин, перед отъездом запасся бланками переписи, рекомендательными письмами, договорился писать очерки для «Нового времени».

В дороге случился сюжет.
Вечером, на почтовой станции, позвали к больному.
Больной – ссыльный человек – умирал.
Чахотка.
Чехов посидел у его кровати.
В комнате было душно, пахло угаром, и Чехов снял пенсне – лицо больного сразу растворилось в желтых подушках.
Хотел сказать что-нибудь утешительное, но больной криво усмехнулся: «Не надо...»
Действительно, не надо...
Сам не любил. Потом, когда умирал, попросил шампанского – смерть тоже часть жизни, и нельзя, чтобы она была лживой.
Посмотрел в угол, где на лавке лежали шуба и шапка, но не встал, деликатно откашлялся.
– Что посоветовать? Сами вы человек умный, сами все знаете... Лекарства...
– Вон мое лекарство, – больной кивнул на табуретку.
Там рядом со стаканом из толстого мутного стекла лежала книга.
Его, между прочим, книга... «Пестрые рассказы».
Чехов покраснел, взял в руки книжку. Зачем-то раскрыл ее. Покраснел еще сильнее и встал.
Уже отойдя от дома, оглянулся.
Из хозяйских окон падал желтоватый свет, и сквозь незадернутые занавески были видны люди, они сидели у самовара и пили чай.
Чехов вздохнул: странный случился сюжет. Слишком близко сошлись и первая книга, и смерть от чахотки.
Вздохнул и пошел по грязи на постоялый двор.
Потом сидел в огромной, с рыжим мохом между бревнами комнате, думал: зачем поехал?
Возились за печкой тараканы.
Мысли были невеселыми, неясными...
Не знал.

В письмах писал, что остались рецензии, разговоры о литературе, сплетни, успехи и неуспехи... Писал, что надобно перемениться, писать не пять листов в месяц, а один лист в пять месяцев, все объяснял так убедительно, что всех убедил, проводили, помахали платочками, разошлись по своим жизням, вспоминать, ждать вестей...
Сам от себя уезжал...
Знал, что, как и докторство, эта поездка принесет еще больший холод профессионализации, но сам себе не признавался в этом.
Уезжал в Сибирь, в огромное это слово...
На озерах еще лежал матовый лед, подмерзала к вечеру грязь на дорогах, и в тусклом небе голосили птицы. Неисчислимые их караваны летели на север. Гуси. Лебеди. Журавли.
Он и раньше удивлялся Сибири.
Всегда внимательно слушал рассказы о Сибири, читал, настолько привык, что было странно, как это он все еще не побывал там.
Сейчас с удивлением рассматривал людей, на переправах подолгу разговаривал с паромщиками. Люди были крепкие, не гнилые, но не его люди, не его...

Перед отъездом сидел в кабинете на Кудринской, рассматривал фотографию, подаренную Толстым.
Фотография была узкой, как окна, что смотрели бойницами по бокам двери с табличкой «Доктор Чехов». Фотография – тоже бойница. Толстой, засунув руки в карманы брюк, словно чуть-чуть наклонившись вперед, смотрел с нее...
Надо было ехать на Сахалин.
Чехов вздохнул и, обогнув массивное кресло, подошел к окну – кабинет фонариком своим выходил прямо на Кудринскую.
Ехали извозчики, с гудками пронесся автомобиль... Движения было мало, и улица, слишком широкая, казалась пустынной, как в маленьком уездном городке, где любили жить его герои.
Она станет тесной и черной от одежд, когда шестерка лошадей в белых саванах... но это после, после германского отеля, после белого домика в Ялте, после успеха в театре, после Сахалина.
Надо было ехать.
Замкнулся круг. Уже три года писал все о тех же убогих обывателях уездных городков, критики писали о пессимизме, вспоминали о традициях великой русской литературы, – были правы, конечно, сам иногда так думал, хотелось написать сильного, красивого человека, садился за стол – совсем простой, с четырьмя ящичками, – писал снова о щемящей, беспомощной человечности.
В Сибири искал героев...
Просил фотографа делать снимки. Тот снимал и реки, извивающиеся среди береговых круч, и Соньку Золотую Ручку в кандалах; на Сахалине ходил по избам, заполнял бланки переписи, привез с собой целый чемодан бумаг, написал про Сахалин монографию, и словно кончилась в душе эта поездка, никогда больше ни в одном рассказе не вспоминал про нее...
Сюжет, что случился на сибирском тракте, не кончился тогда в станционной избе.
Снова вспоминался.
Часто думал о нем в Ялте, разглядывая близкое теплое море. Вспомнил последний раз в немецком отеле, вздохнул тяжело и попросил принести шампанского.

Был апрель, в музее на Кудринской окна были открыты, и теплый ветер пузырил занавески, и казалось, что в доме по-прежнему живут.
Хотелось войти в дверь, где висела табличка «Доктор Чехов», но эта дверь – дверь в квартиру. В музей можно было пройти через другой подъезд, где висел плакат «Посетите наш музей», где был гардероб, кассы, где в вестибюле с пустыми стенами сидели экскурсанты и дожидались начала экскурсии.
А в комнатах по-прежнему было просто и просторно.
Смотрительница в кабинете закрыла книгу, которую она читала, заложив страницу снятыми очками. Потом, нагнувшись под запретный канатик, прошла на чеховскую половину, спрятала книжку в ящик его стола и пошла наверх по крутой лестнице к своей подружке. Поразговаривать.
Просто было все.
И, конечно, только казалось это, но было ощущение, что и музей этот удивительно простой весь...
Словно и сейчас продолжается в нем тот Чехов, который и на Сахалин ездил, и шампанского перед смертью попросил.

Источник: Литературная газета+Курьер культуры №21-22 2-15.

Метки записи: ,

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.