Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Нина ОРЛОВА

нина орлова2015_

Поэт и музыкант Нина Орлова живет в Новосибирске. Она пишет стихи и песни, ...

Читать далее

Гидаят МУСАЕВ

Гидаят МУСАЕВ

Ветеран ВМФ СССР, участник боевых действий, полковник в отставке.

Проходил военную службу матросом-срочником на Северном флоте ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Римма ОКТЯБРЬСКАЯ. Крылатый музыкант

Р.Октябрьская. КРЫЛАТЫЙ МУЗЫКАНТ

В пионерский лагерь «Спутник», что под Феодосией, меня пригласили рассказать ребятам о кораблях-героях. Я прихватила с собой большую папку с фотографиями. После беседы заметила среди окруживших меня ребят человека с баяном, лицо которого носило следы ожога. Человек с интересом рассматривал фотографии. Мы разговорились. Незнакомец назвал себя – Владимир Иванович Водянов, в прошлом летчик 8-го штурмового авиаполка.

Уже через какие-нибудь полчаса я поняла, что биография «человека с баяном» заслуживает того, чтобы о ней узнали более подробно. Водянов так и сыпал именами известных черноморских асов: Остряков, Губрий, Степанян. Перечислял города Севастополь, Феодосия, прибалтийские: Либава, Митава, Паланга – места базирования и боевых действий их авиаполка.

Мы стали довольно часто видеться. Водянов приходил в Матросский клуб, в мою маленькую рабочую комнату. Каждый его приход – это новый рассказ о летчиках, о работе штурмовой авиации, излагаемый в живой, увлекательной форме и сопровождавшийся, как это принято у летчиков, энергичной жестикуляцией.

Иногда Водянов приводил кого-нибудь из своих товарищей, летчиков 8-го и 47-го полков, носивших почетное наименование Феодосийский.

Рассказывая о других, о себе он говорил скупо, только однажды упомянул, что одну «посудину» он потопил. Принес фотографию. «Посудина»  оказалась немецким танкером водоизмещением 8 тысяч тонн, и обошлась она гитлеровцам многими потерянными самолето-вылетами в самые пиковые дни, когда бои уже шли у границ рейха.

И все же «разговорить» Водянова мне удалось, и, как оказалось, он не только летчик, не только музыкант, но и поэт в душе, большой патриот Севастополя. Надо очень любить свою малую родину, уголок земли, где ты возмужал, воевал, чтобы, дожив до преклонного возраста, сохранить в памяти каждую малость, каждое дерево, куст, тропинку, берег моря, изученный до мельчайших подробностей, и все вокруг, и всех, кто жил рядом, помнить поименно.

Владимир Иванович ВОДЯНОВ

Владимир Иванович ВОДЯНОВ

С детства Владимир Иванович хорошо помнил беспосадочные перелеты из Москвы на Дальний Восток и через Северный полюс в Америку экипажей Валерия Чкалова и Михаила Громова, дальние перелеты Марины Расковой и Полины Осипенко. Народ гордился героями-летчиками, как позднее – первыми покорителями Космоса.

В довоенные годы многие юноши стремились в летные училища. Стать летчиком не было данью моде. В летные училища шли по зову сердца, желая быть первыми, летать «выше всех, дальше всех, быстрее всех».

Вспоминал мой собеседник не только о победах в авиации, но и о трагических событиях 30-х годов. Его семьи они коснулись вплотную.

Молодым людям понять происходившее в 30-е годы бывает попросту не по силам. Один морской офицер, прочитав в моей книге «Люди из прошлого» об арестах в дальневосточных гарнизонах, где в те годы жила наша семья, написал мне следующее: «У меня до сих пор не укладывается в голове та атмосфера, при которой днями шла нормальная боевая учеба, вечерами концерты, соревнования, танцы, а каждую ночь ждали, что придут «люди в штатском» и арестуют твоего отца, мужа».

Да, так было. Но массовые аресты 37-го не могли не отразиться на жизни гарнизонов. Последовали перестановки в кадровом составе в связи с потерей опытных, проверенных в деле военных. Сказывались печальные события и на повседневной жизни людей, на их настроении. Но боевая учеба продолжалась, и жизнь в гарнизонах не замирала.

Верно сказано: шила в мешке не утаишь. Сквозь заслоны и толстые стены Лубянки просачивались сведения о гибели самых лучших, самых достойных и преданных соотечественников. Это вызывало сомнения в справедливости «судей», но говорить об этом можно было только шепотом из страха за близких, за детей. Что было, то было, и от этого нам никуда не деться. Но при этом происходило то, что не могло не остаться в памяти нас, детей. Репрессированные, выпущенные из тюрем, с началом войны уходили на фронт и сражались, и погибали за Родину. Всё говорит о том, что эти люди не соединяли в своем сознании понятие Родины с правящей властью.

В.И. Водянов в авиацию пришел в 16 лет. Войну закончил в 19. Мне не хотелось убирать из его рассказа впечатления детства. Это часть его жизни и, несмотря ни на что, самая счастливая.

В.И. Водянов :

"Часто вспоминаю побережье бухты Голландия, Сухарной балки, Инкерманскую бухту, где рос и прокалился крымским солнцем. Вспоминаю и песок на берегу, крутизну скал. У Голландии свои холмы и свои низины. Скалы Голландии в разное время суток и времена года то синие, то красные, то зеленые от нависавшей стеной зелени, казавшейся неприступной, хотя мы сотни раз сбегали по склонам к воде по узкой тропинке среди колючего кустарника.

А в низине, на дне оврага – родник.  Роща уксусных деревьев, тополя, абрикосы, миндаль, молочай и, конечно, пахучая акация с белыми и розовыми гроздьями. На самом верху Голландии амфитеатром стоял низкорослый дубняк. Узость Инкерманской бухты делает Голландию поддувалом. А на дне бухты – целое сказочное царство, леса дремучие, заросли водорослей.

Вблизи берега креветки, крабы, стайки ставридки, осторожная кефаль, золотистый морской карасик – ласкирик, вертлявые зубастые рыбы-собаки и рыбы-петухи с яркими разноцветными плавниками. Все это можно было часами разглядывать сквозь прозрачную, особо пахнущую морскую воду, набираясь с каждым разом все новых впечатлений.

Аресты 37-го опустошили Голландию, но недоверия к репрессированным и их семьям не вызывали. Надеялись – там разберутся. И правда, «голландцы» возвращались с Лубянки с большим понижением. У кого шрам под глазом, у кого ногти вырваны. Вернулись Штамбор, Смиренский, Сахончик, Шарапов, мой отец. «Голландец» Москаленок вернулся и другие. Там, на Лубянке, они держались вместе стойко. Перенесли все, не оговорили никого. Вырвал их из лап НКВД Жаворонков (С.Ф. Жаворонков в те годы командующий ВВС ВМФ, позднее – маршал авиации. – Р.О.). Он плакал перед Сталиным, заступаясь за арестованных. Многих выручил при смене Ягоды на Ежова прокурор ЧФ Капитонов, чекист Аралов. Однако Берия добрался и до Капитонова.

То, что люди возвращались, создавало иллюзию «справедливого» вождя. Но проходило время, и... снова аресты, инфаркты, параличи от постоянного «колпака» над однажды замеченными. У нас в семье трое погибли на каторге: брат матери, ее дядя и двоюродный брат. Отец полтора года провел на Лубянке за «прогляд» врага народа. Снят с фронта в 1942 году за «подозрительные» полеты на боевые задания на бомбежку объектов в тылу противника. Понизили с полковника до майора и послали командовать заготовкой продовольствия «зекам» в район Магадана. И вообще – всю дорогу били: то полковник, то майор. Так и умер в 63 года, не поняв вечного вопроса: за что?..

Голландия того времени – это летающие и плавающие гидросамолеты: «Савойя», «Дорнье», «ЭР-шестые», ТБ-1, «Шавров-2», МБР-29, МДР-6, летающая лодка «Дуглас», «Сикорский», «Корабельный-1», «Четвериков-2», туполевский воздушный крейсер МТБ-66 или «Чайка». Все свое свободное время я проводил среди матросов и механиков. Кстати, там же научился игре на баяне. Когда началась война, генерал Н.А. Остряков приказал определить меня стажером-авиамотористом в 80-ю отдельную эскадрилью. Вместе с краснофлотцами бегал по тревоге, разбирал завалы после бомбежки, чистил пулеметы на самолетах.

В Голландии в пору моего детства было училище морских летчиков, в которое я поступил, а закончил в 1943 году уже в Борском, в 150 километрах от Куйбышева. В 1942 году я летал на И-16, готовился стать истребителем. Но в 1943 году туда прибыл для набора летчиков в штурмовые полки морской авиации Нельсон Георгиевич Степанян, и состоялся такой разговор:
– Хотите топить подводные лодки, ребята? Идите на ИЛы. Это такая машина! Мощная, бронированная...
Я сел на боевую машину, штурмовик ИЛ-2, и начал свою офицерскую службу в 8-м гвардейском полку.
С

декабря 1943 года наши штурмовики наносили регулярные удары по фашистским судам в Феодосийском заливе. Крым был полностью занят немцами. Летать было тяжело из Анапы в Крым. На обратном пути горючего мало, маневра штурмовики лишены, а немцы наседают. На дне Феодосийского залива немало наших товарищей покоится.

А весной 44-го нас ждал Севастополь. Наш комэск Николай Пысин тогда гремел славой. Меня придерживали, когда это было возможно, старались не посылать на задания, так как мне еще не было 18.
Однажды самолеты ушли на боевое задание. Вскоре пришло сообщение о результатах удара по кораблям противника в районе Казачьей бухты. Замполит приказал мне срочно написать лозунг: «Слава гвардейцу Пысину, утопившему фашистский транспорт». Я провозился с лозунгом до самого обеда. Едва сложил кисти и краски, как пришло новое сообщение: Пысин утопил еще один транспорт. Замполит отреагировал немедленно:

– Пиши, Володя: «Слава гвардейцу Пысину, потопившему второй транспорт фашистов!».

Вот когда взяла меня обида: да что же это такое! Он будет топить, а я тут писать!..

После завершающих боев в Крыму 11-я дивизия, в которую входил и наш полк, в полном составе была отправлена на Ленинградский фронт. Вот там меня и сбили над линией фронта в первый раз. В часть сообщили о моей гибели. А я посадил поврежденный самолет на фронтовой аэродром к истребителям, до своих не мог дотянуть. Там расторопный, хозяйственный техник сразу принялся устранять повреждения самолета. Меня уже не ждали, и я прилетел в родную часть словно с того света.

В декабре 44-го меня сбили вторично. Я пытался дотянуть до своего аэродрома, но штурмовик не слушался, резко пошел на снижение. Внизу подо мной был лес. А по шоссе в это время шли к лесу солдаты. Увидели в небе окутанный дымом самолет и не спускали с него глаз, пока он не скрылся за верхушками деревьев. Солдаты меня разыскали и вытащили из кабины, я был ранен. А когда вернулся на свой аэродром, командующий авиацией, которому обо мне доложили, приказал:

– Придерживайте его. Молод еще. Успеет навоеваться.

Но летать я стал снова. Бои шли за освобождение Эстонии – на острове Эзель, Даго, в Паланге. Тут уж летал, как говорится, без сна и отдыха. Били по фашистским базам, топили транспорты в Рижском заливе, ходили на штурмовку балтийских портов, где немцы сосредоточили свои плавсредства. Взлет, штурмовка, посадка, снова взлет – и так по нескольку раз на день. Уже весна 45-го года шла, вроде бы конец войны. Я шел ведомым у командира полка. Самолет его попал в вилку разрывов зенитных снарядов.

Я знал, что артиллеристы сделают сейчас поправку, но отстать от командира над немецким аэродромом, с которого могли в любой момент подняться самолеты, я не мог. Три снаряда угодили в мой самолет. Я чудом тянул на поле южнее Кенигсберга. Но там после танкового боя, среди сотен разбитых и сожженных машин, негде было приткнуться. Пошел дальше. Кенигсберг горел. Над ним высоко поднимался столб дыма. Наконец у местечка Розенау плюхнулся на зеленую площадку, вылез из самолета и отбежал в сторону. Правда, самолет не взорвался. Ко мне подошли пехотинцы. Лицо, руки у меня обгорели. Ох и отчитал меня полковник, к которому меня привели. Я, оказывается, сел на минное поле.

Только через две недели на попутных машинах добрался я до родного полка и был сразу отправлен в госпиталь. Я не знал, что второй раз оказался в списках погибших. Родным уже и похоронку отправили.
А потом – Победа! Идешь по улице, на тебя смотрят с уважением. (На груди у Водянова тогда уже было два ордена Красного Знамени, медали «За оборону Севастополя», «За боевые заслуги», «За взятие Кенигсберга». – P.O.). Я же не знал, что в Паланге на обелиске в память о погибших значится мое имя. Его перенесли с документов о моей гибели. Счастливую ошибку исправили только в 1977 году.
Дивизия, в которую входили 8-й и 47-й авиаполки, воевала в Прибалтике до окончания войны. После освобождения Паланги командир 47-го полка дважды Герой Советского Союза Нельсон Степанян жил в бывшем здании казино, в традиционной для прибалтийских вилл башенке. Об этом летчике ходили легенды. Я был зачислен в 8-й авиаполк, а многие мои однокашники попали к Степаняну. В Паланге мы жили вместе, оба полка...

* * *

Выше я говорила, что Владимир Иванович познакомил меня с некоторыми своими боевыми друзьями. В Феодосии жил полковник З.Ф. Лазарев, замполит 47-го авиаполка. Приезжал из Твери на юбилейную встречу с однополчанами Н.В. Чикунов.

З.Ф. Лазарев
В те дни Степанян был для летчиков недосягаемым героем, о котором с любовью и уважением говорили в обоих полках. В бою – командир собран, бесстрашен и находчив, а на отдыхе – это душа-человек. Это был человек, рожденный летать. Жизни без самолета для него не существовало. В 1939 году Нельсон Степанян был награжден значком «За налет 300.000 километров.

Н.В. Чикунов
Редкой души человеком был Степанян. В апреле 1944 года наш полк был переброшен в Крым. Мы ежедневно летали к севастопольским бухтам – Казачьей, Стрелецкой.

Это была моя первая в жизни бомбежка. Вылетели, отбомбились, ушли. А я забыл снять с предохранителя систему бомбосбрасывания. Вернулся на цель и отбомбился в одиночку. А на аэродроме тревога – все вернулись, а Чикунова нет. После посадки ко мне подошел Степанян:

– Ты понимаешь, дорогой, что в это пекло одному летать нельзя. Это же верная гибель...

Он нас учил: если собьют над морем, тяни изо всех сил к берегу, там спасем.

Меня сбили во время боев в Прибалтике, у Эзеля, когда половина острова была еще у немцев. Я сумел дотянуть. Это видел Нельсон Георгиевич. Едва приземлившись, он побежал организовывать летчиков на спасение, снабдив их продуктами, двумя автоматами, чтобы все это сбросить над местом моего приземления. Операция удалась.

Люди не помнили ничего плохого о Степаняне, только хорошее, такой это был человек.

В.И. Водянов
На людях сказывалось нечеловеческое напряжение нервов и физических сил. Бывали случаи, когда летчик чувствовал свою гибель, и, не долетев до цели, его машина падала в море. Вылеты на штурмовку по нескольку раз на день, а над целью смертоносные нити трассирующих снарядов. На войне выходных не бывает. Только часы отдыха. В такие часы собирались в клубе или в столовой послушать  музыку, потанцевать. Приходили «старики» – командиры.

В один из таких вечеров Степанян меня попросил:
– Володя, поиграй, пожалуйста.

Я долго играл. Аккордеон, к слову, Степаняну подарили разведчики. Степанян слушал задумчиво, потом спросил:
– А «Сулико» умеешь?

Я несколько раз повторил «Сулико».

На другой день Степанян из полета не вернулся. Его самолет упал в море.

– Степаняна потеряли! – весть эта облетела аэродром. Учил летчиков тянуть изо всех сил к берегу, а сам был сбит над морем. Не дотянул...

* * *

До войны Водянов был в подчинении генерала Н.А. Острякова в Сарабузе. Прошу рассказать о генерале.

В.И. Водянов
«Острякова я знал еще перед войной. Не любил генерал лишнего шума вокруг своей персоны. Подходит к пирсу его катер – никаких машин со встречающими. Остряков идет в одиночку к ангарам. Все начальство в сторонке. Со своим механиком всегда здоровался за руку.

В Сарабузе перед войной, будучи комбригом, он создал первоклассный духовой оркестр из бывших беспризорников. Едет в отпуск – пару-другую ребят привозит. Сам лично подбирал в городах и по пути. Каждому велел подогнать флотскую одежду. Трубы новенькие приказал достать. Остряков часто посещал кубрик музроты. Проверял, словно отец, школьные дневники (школа была сразу за проходной). Воспитанники Острякова были первыми общественниками и верными, дисциплинированными воинами. С началом войны старшие ребята бросились Родину защищать. Ушли в начале Отечественной и не вернулись: Андрей Пятницкий (Пятница), Носенко (Носик), Ратнер, Петя Григорьев, Лобозов – брат Героя Советского Союза летчика Василия Лобозова.

Все, кто видел Николая Алексеевича Острякова хотя бы раз, отзывались о нем с восхищением, более того, с обожанием. О нем многие помнят.

* * *

– Владимир Иванович, – говорю Водянову, – полковник Лазарев, будучи здесь, упомянул в своем рассказе фамилию В.Д. Маркова. Он о Маркове сказал:
– Горячий был человек, кавказец.
– Ничего себе – «горячий», – воскликнул Водянов. – У него четыре ордена Красного Знамени. Он Героя не получил, придержали его. Было за что...

Не уточнила, чем именно провинился Марков, но со слов Водянова записан случай, связанный с именем другого летчика, маленький эпизод из давно забытых, неведомых нынешнему поколению напряженных военных дней.

Многие фронтовики говорят: на войне бывали случаи неожиданные, непредвиденные, кое-кого повергавшие в шок. Так, известный поэт, бывший черноморский моряк Григорий Поженян, отличившийся при обороне Одессы своим бесстрашием и отчаянной храбростью, позднее, во время проведения морской операции, выбросил за борт политработника, что и вынудило командование отменить представление Поженяна на звание Героя Советского Союза.

Случай, о котором пойдет речь, по характеру ближе к гусарским «шалостям», описанным Львом Толстым в «Войне и мире». Здесь безудержная удаль молодецкая, этакий «русский экстрим», желание проверить на прочность себя и своего товарища. Водянов назвал это «испытанием».

В.И. Водянов
«Было такое. После банкета пошли по степи домой. Борис на банкете хорошо принял. Я шел впереди. Борис идет следом. Уже к поселку подходили, у меня над ухом пули засвистели. Я знал, что у них такое испытание было в ходу: из пистолета мимо виска. Я иду и считаю: один, два, три... восемь. Все! У него обойма кончилась, сейчас он перезарядит и будет продолжать. Я резко обернулся и стал к нему лицом вплотную. Стою. Он чертыхнулся, перезарядил и прямо в землю у моих ног начал садить.
Вдруг бежит комэск. В одних кальсонах выскочил из домика. Подбежал, одной рукой пистолет вырвал, другой ка-ак даст ему в ухо:
– Утром придешь, поговорим.
– Ну, Коля, ну отдай, мы же друзья.
Не отдал...

И вот что еще вспомнил. (Но это уже из послевоенного времени).
Попалась мне как-то на глаза газета «Крымская правда», в которой было напечатано письмо школьников с просьбой сообщить что-нибудь об уроженце Симферополя Семене Анапольском, погибшем при освобождении Крыма на косе Чушка весной 1944 года и похороненном в братской могиле в Темрюке.
Анапольского я знал по Севастополю еще мальчишкой. Мой отец служил тогда комиссаром 106-й авиабригады. Когда началась война, меня зачислили стажером в 80-ю отдельную эскадрилью. Там я познакомился с Анапольским. Мы жили на втором этаже Михайловского равелина в помещении для музкоманды. Мы не раз порознь и дуэтом выступали перед товарищами. Пел под мой баян знаменитый черноморский ас А.А. Губрий, а иногда не удерживался и пускался в пляс. Во время смотра художественной самодеятельности под мой аккомпанемент пел другой летчик – Александр Цурцумия. Анапольский мастерски играл на скрипке, музыке он до войны учился серьезно. Кроме того, он закончил еще и художественное училище, и когда 26 июня 42 года фашисты подожгли севастопольскую Панораму, среди тех, кто спасал это бесценное полотно, был и Анапольский...

* * *

История спасения полотна Панорамы хорошо известна. Еще в дни войны отец рассказывал о том, как группа военных, находившихся вблизи Панорамы, проникла внутрь горящего здания. Они резали полотно на части, скатывали в рулоны. К счастью, говорил отец, там оказался художник, он и руководил этими работами.

Тогда фамилия Анапольского не прозвучала. Просто художник. Полотно погрузили на борт лидера «Ташкент». Так волею судьбы в истории спасения Панорамы соединились имена двух его участников: художника и музыканта Семена Анапольского и командира лидера «Ташкент» В.Н. Ерошенко.

А годы идут. В.И. Водянов из Феодосии переехал на жительство в Эстонию, в город Пярну, на родину своей жены. Некоторое время мы переписывались. Владимир Иванович сообщал, что эсты встретили его хорошо. Разговорный эстонский язык он освоил еще в молодые годы, когда их полк базировался в Эстонии.

Советский Союз распался. Переписка наша оборвалась. В одном из последних писем Водянова есть такие строки: «На 9 Мая играл в сквере на Театральной площади в Москве, но из своих никого не встретил. В Эстонии играл на концертах, посвященных Дню Победы. Зашел как-то в Культурный центр, а там 10-й международный фестиваль аккордеонистов. Участвовало около 70 музыкантов. Друзья подобрали мне баян, включили в программу. Сыграл «Болеро» Марацитти, оказался на третьей позиции. Друзья эсты сказали, что я – «Украина». Меня так и объявили – Украина. А Украина и не знает, что я за нее старался...

———————————————-

Октябрьская Р.Ф. Живые голоса. 2-е изд., испр. и доп. – Севастополь: Изд-ль Кручинин Л.Ю., 2011. – 155 : с. – (Б-ка альманаха “Маринист”. Серия “Патриоты флота и Севастополя”)

———————————————-

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.