Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Борис НИКОЛЬСКИЙ

Борис НИКОЛЬСКИЙ

Капитаном 2 ранга запаса. Действительный член Русского Исторического общества и Российского историко-родословного общества.

Автор серии изданий ...

Читать далее

Вячеслав ТУЖИЛИН

Вячеслав Тужилин

Вячеслав Николаевич Тужилин родился в 1952 году в Порт-Артуре,  закончил Севастопольский приборостроительный институт ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Сергей ИСЛЕНТЬЕВ. Булатовы-1

Ислентьев. Булатовы1

1

Август 1938 года. Пятеро парней лежали на пригорке после работы и молча смотрели вниз – на тихий закат солнца, на заросший кувшинками пруд и на старенькую баньку бобыля Федота. Молчание прервал Василий Булатов, высокий широкоплечий парень с темно-русым чубом.
– Кто районную газетку читал? Как там дела у озера Хасан?
– Воюют. Все равно наши япошатам накостыляют, – ответил Борис, друг Василия.
Замолчали.
– Ребята, сегодня же Ильин день! Праздник! Раньше в этот день в поле не выезжали, под озимь не пахали, яровые не убирали. Боже упаси прогневить Илью пророка. Раз праздник – значит, выпить надо, – заключил Василий и повернулся к младшему одиннадцатилетнему брату, очень похожему на Василия, только волосы у него кудрявились, как у их отца.
– Колян, вот тебе деньги, сбегай в лавку, принеси пару бутылок, домой забеги, стакан возьми, огурцов нарви, соли не забудь, да смотри, чтоб отец не заметил, если дома.
Николаю бежать не хотелось, и он продолжал лежать, смотря на брата серыми глазами.
– Ну что ты на меня толы-то вылупил. Выполняй, коли старшой велит. Да чтоб одна нога здесь – другая там.
Медленно поднявшись, Николай не спеша пошел в село, поднимаясь вверх по тропинке.
Вернувшись, молодой Булатов расстелил чистый материнский фартук, бережно поставил на него две бутылки водки и граненый стакан, выгрузил из карманов огурцы, бросил спичечный коробок с солью и, отойдя в сторону, лег на траву.
– Отец не видел? – спросил Василий, сбивая перочинным ножичком коричневый сургуч с бутылки.
– Нету его дома.
Левой рукой Василий раскрутил бутылку, ладонью правой ударил по дну. Картонная пробка пулей вылетела из горлышка. Налил полстакана, протянул Борису. Бутылка быстро опустела. Коле выпить не предлагали, не дорос, да он и сам не хотел, попробовал как-то – ничего хорошего, горечь одна. Парни похрустели огурцами, покурили. Опорожнили вторую бутылку, опять закусили огурцами и опять задымили.
Василий затушил самокрутку, взял камень. Поднялся во весь рост.
– Гранаты в самураев вот так бросать надо! – и размахнувшись, кинул камень на крышу Федотовой бани. Полусгнившая доска крыши от удара сломалась. Кто-то крикнул:
– Бей узкоглазых! – и камни полетели на крышу.
Войдя в раж, Василий побежал вниз к бане:
– За мной! В атаку!
С криком «Ура-а-а!» остальные бросились за ним.
– Ломай дзот! – скомандовал Булатов. Закопченные осиновые бревна бани одно за другим катились под горку и плюхались в воду. Раскидав баню до каменки с котлом, парни успокоились.
Как Федот разведал, кто раскатал баню – одному Богу известно. Жаловаться начал сверху. Возле конторы поймал председателя колхоза Ивана Емельяновича, отца Василия. Выслушав Федота, председатель сказал: «Хмель у них в пустых башках заиграл. Мой через два года в армию пойдет, а ума еще не набрался. Наделали делов, им и расхлебывать. К остальным не ходи, я все организую». Отойдя от Федота, председатель улыбнулся: «В меня пошел разбойник».
Через неделю разрушители появились у почерневшей и покосившейся от старости избы Федота. Дед сидел на завалинке, положив руки на суковатую палку. Несмотря на теплый день, старик был в шапке и валенках.
– Здравствуй, дед Федот, не обижайся на нас, – сказал Василий, сдернув с головы кепку, – пойдем, принимай строение.
– Пошли, посмотрим, как вы за дурь свою отчитаетесь.
Поблескивая на солнце единственным оконцем, баня белела крышей и срубом.
Дед внимательно осмотрел предбанник – нет ли в нем щелочек, вошел в баню: каменка сложена заново, котел аккуратно вмазан, полок сбит плотно из тщательно струганных досок. Все сделано добротно, на совесть.
– Ребятушки, вы бы уж заодно баньку-то по белому сделали. Что вам стоило печку и дымоход сложить.
– Тебе, дед, если мед, то обязательно большой ложкой, – ответил Василий.
– Спасибо, соколики, спасибо. Дай вам Бог здоровья. Топите баньку, вон сколько обрезков валяется. Сами вымоемся, заодно и баньку обмоем. Я мигом. Выпить принесу и веник захвачу. Баня без веника, что хлеб без соли.
И радостный Федот засеменил по тропинке к своему дому.

2

Председательская семья ужинала. Иван Емельянович коренастый, темноволосый, с ухоженными усами сидел в переднем углу избы под иконами, справа Василий, слева Николай, рядом с ним – их сестра Анна. Сухонькая хозяйка дома Мария Алексеевна примостилась у края стола поближе к кухне. Ели картошку в «мундире», запивая молоком.
– Народ авансом кудели просит выдать, хотя бы по килограмму на хозяйство. Говорят, что ниток нет, даже пуговицу пришить нечем. Что ты, Василий, думаешь? – спросил Иван Емельянович.
– План-то сдачи льноволокна государству мы не выполнили. Как на это районное начальство посмотрит?
– Как бы не посмотрело, а людям нитки нужны.
– Тебе, тятя, решать, тебе отвечать.
– Завтра же скажу кладовщику, чтобы выдал по килограмму. Лен нового урожая на лугах пускай еще недельку-другую полежит, лучше вылежится, а план выполним, притом волокном первого сорта.
Не прошло и недели, как перед вечером к воротам Булатовых подъехал на тарантасе мужчина в кожаной тужурке. Он, не здороваясь, как хозяин, вошел в избу, быстро прошел в Красный угол, бросил на стол синюю фуражку и полевую сумку.
– Иван Емельянович! Что это ты самоуправством занимаешься?
– Каким самоуправством? – вопросом на вопрос спокойно ответил председатель.
– Почему, не выполнив план поставки льноволокна государству, выдал куделю колхозникам?
– Людям нитки нужны одежонку подремонтировать, валенки подшить, зима на носу, а план колхоз недели через две выполнит.
– Пока не выполнишь государственных поставок, ты не имеешь права чтолибо распределять по трудодням.
– Я смотрю на это дело так – оно выеденного яйца не стоит.
– Вот как! Значит, ты не хочешь проводить партийную линию в этом важнейшем вопросе. Люди могут подождать, а государство ждать не должно. Собирайся! Мы тебе в районе мозги-то быстро вправим.
Мария Алексеевна побежала на кухню, трясущимися руками налила бутылку молока, схватила каравай хлеба, завернула его в чистое полотенце, и все это сунула мужу.
Прошло три дня. Об Иване Емельяновиче – ни слуху ни духу. С каждым днем Мария волновалась все больше и больше. На четвертый день, не выдержав неизвестности, пошла в районный центр. Побывала в милиции, в тюрьме, в райисполкоме, но никто в этих учреждениях не мог ей сказать, где находится ее муж. Так и вернулась ни с чем.
Еще через неделю Иван Емельянович пришел из райцентра домой, сказал, что его судили, дали год принудительных работ и в районном комитете компартии без собрания колхозников сняли с должности председателя. Вечером, помывшись в бане, Иван Емельянович уселся на крыльце и начал ремонтировать свои сапоги. Это были необычные сапоги, а болотные, с голенищами до бедра. История их появления интересна.
В первую мировую войну солдат Иван Булатов попал в немецкий плен. Кормежка в лагере – бурда из гнилой картошки и свеклы. На его счастье взял вскоре его в свое хозяйство как бесплатную рабочую силу один обедневший юнкер. Иван Емельянович часто вспоминал годы плена: «Работой хозяин загружал по самую завязку. Я пахал, боронил, сеял, убирал урожай, кормил лошадей, коров. Все делал добросовестно, как дома, но и кормили меня хорошо. Утром возьмешь ломоть белого хлеба или булку, толсто намажешь маслом, сверху прикроешь вареньем и пьешь чай. В обед – суп с мясом, котлеты с кашей, в ужин – жареная на свином сале картошка, хлеба вдоволь. С тех пор, сколько живу, я так не питался».
Закончилась война, пошел обмен пленными. Хозяин предлагал Булатову остаться, обещал невесту подыскать и часто говорил: «В России революция, разруха, гражданская война, холод, голод. Оставайся». Но Ивана тянуло домой, в Россию. Пусть голодная и холодная, но своя, родная. Ее, как мать, не выбирают. При прощании хозяин подарил Ивану прочные болотные сапоги. С тех пор почти два десятка лет и носит Иван Емельянович те немецкие сапоги. Сносятся головки сапог, он отрежет ровные полосы вверху и обсоюзит свои вездеходы. Вот сейчас опять обрезал голенища, короче они стали, едва икры закрывают, но что поделаешь, на новые денег нет.
Пришедший с работы Василий сел рядом с отцом. Закурил.
Было тихо. Солнце медленно опускалось за вершины елок за прудом. На задремавшем вязе, росшем в проулке рядом с домом, не шевелился ни один листик. С глухим стуком упало в саду яблоко. Куры уже забрались на насест, но скотину с пастбища еще не пригнали.
– То, что меня с председателей сняли, я не жалею, – начал разговор Иван Емельянович. – Сам осенью у колхозников хотел просить отставки. Годы свое берут. Обидно только, что несправедливо все это. Куделю я украл что ли? За что мне год принудиловки присудили? Четверть трудодней в пользу государства каждый месяц отдай. А за что?
Иван Емельянович затушил самокрутку и продолжил:
– Хорошо, что принудиловкой отделался. Вон председателя «Сталинского пути» вовсе в тюрьму упекли. Он, как и я, не выполнив план госпоставок, выдал колхозникам авансом по сто граммов зерна на трудодень и попал за решетку. Нет справедливости, а когда будет, не знаю.
– Не расстраивайся, тятя, переживем, – сказал Василий и пошел открывать ворота прибежавшим овцам.

* * *

В одно из воскресений вновь избранный председатель колхоза попросил Булатова доставить в райцентр декадную сводку о ходе уборки урожая. Не распорядился, а попросил, понимая, что с должности Ивана Емельяновича сняли только за то, что он заботу о людях проявил раньше, чем выполнил долг перед государством.
Сдав сводку, Булатов приехал на базар, привязал лошадь к коновязи, кинул ей охапку сена, а сам пошел вдоль торговых рядов. Покупать он ничего не собирался, просто решил поинтересоваться ценами. В одном месте среди горок репы, грибов, огурцов и вязанок лука он увидел пирамидку красных помидоров с добрый мужицкий кулак величиной и с капельками воды на крутых боках. Иван Емельянович удивился их появлению, не знаэтот овощ в его Богом забытой глухомани. Два десятка лет прошло с тех пор, как он ел помидоры в немецком плену, даже вкус их забыл.
– Откуда такие красавцы? – спросил Булатов торговку.
– Из Оренбурга сестра прислала, положила в посылку зелеными, а пока она шла, помидоры покраснели.
– А зачем продаешь-то, сами бы ели?
– Деньги нужны.
– Сколько штука-то стоит?
Торговка назвала цену. Иван Емельянович купил два помидора – один, чтобы мужики в селе попробовали, другой – в семье. Надо бы больше, но капиталу у него маловато было. Домой Иван Емельянович вернулся вечером. Несколько мужиков, дымя самокрутками, сидели на крыльце колхозной конторы.
– Смотрите-ка, что я вам попробовать привез, – сказал Булатов. – Этот овощ помидором называется. Я его в плену ел.
Мужики, передавая друг другу, с интересом рассматривали впервые увиденный помидор. Прежде чем попробовать – нюхали. В заключение вынесли вердикт – невкусно.
У домашних овощная новинка тоже особого восторга не вызвала. «Вкус необычный, не привыкли, вот и не нравится», – подумал Булатов.

3

– Степановна! Сте-па-нов-на! – кричала Мария, стоя на  меже подворий. Соседка высунулась из открытого окна избы.
– Что тебе, Маня?
– Опять твой горластый на мои грядки кур приводил. Застану, секир-башка ему сделаю.
– Ишь ты! Только посмей!
– И посмею, еще как посмею!
Слово за словом и взаимные обвинения стали нарастать, как влажный снежный ком.
Наконец, Мария выкинула убийственный для соседки козырь:
– Я Василия в армию провожаю, Колька подрастет и тоже пойдет, а ты одного Бориску родила, и тот браковка.
Степановна замолкла. Довольная победой Мария остановилась у своей калитки, успокоилась и подумала: «Чего это я напраслину-то несла? Не виновата она, что мужик у нее плоскостопый». И повернувшись к соседке, уже спокойно сказала:
– Слышь, Степановна, ты на меня зла не держи, вечером приходи с хозяином на проводы Василия. Обязательно приходите.
– Придем, – ответила соседка, вытирая глаза кончиком платка.
С заходом солнца, управившись со скотиной, к дому Булатовых потянулись приглашенные. Пришло человек сорок.
Стол Мария Алексеевна накрыла богатый. В центре его, выделяясь величиной и поджаристой корочкой, расположился рыбник – пирог с рыбой, рядом в плошках румянились пирожки с различными ягодами и горохом, шанежки – ватрушки с картошкой. Из кухни аппетитно пахло жареным мясом.
Гости расселись за столом. Иван Емельянович посадил сына на свое место под божницей. И, открывая застолье, сказал, чтобы он все три года служил исправно. Выпили, закусили и пошли разговоры, что в армии Василию особенно трудно не будет – здоровьем, силой, умом и ростом Бог не обидел, да и неполное среднее образование тоже немало значит. Выпили по второй. Петр, двоюродный брат Василия, заиграл на гармони мелодию песни «На Муромской дорожке». Анна запела, ее поддержали, но песня быстро затихла, грустная она. Тогда Анна затянула «Катюшу». Песню подхватили и довели до конца. Всем понравились, уж очень к месту подходящие слова: «Пусть он землю бережет родную».
Иван Емельянович поднялся и сказал: «Без Троицы дом не строится» – и предложил выпить по третьей...
На середину избы вышла Анна, подбоченилась и спела частушку:
Не любите счетовода,
Он – чернильная душа.
А любите тракториста,
Спецодежда хороша!

Ну, а дальше посыпались частушки одна за одной, и пошла плясать губерния. Веселились бы до утра, но надо и честь знать – завтра призывнику предстоит дальняя дорога в военкомат в соседнем райцентре, а это ни много ни мало, а пятьдесят километров.
Перед сном мать одела на Василия нательный оловянный крестик и сказала, чтобы он перед баней и медосмотром снимал его, а так носил постоянно и помнил, что Бог всегда поможет. Василий никогда не перечил матери, не стал он возражать и на этот раз.
Спозаранку почти половина села пришла провожать будущего красноармейца. Когда подвода тронулась, мать и тетки Василия заплакали и мелко-мелко стали крестить его. Петр заиграл «Походную», Анна запела:

Ненавижу я машину,
Ненавижу паровоз.

После проигрыша парни подхватили:

Это он с кудрявым дымом
Дролю в армию увез.

Село уже скрылось из вида, а ребята и Анна, идя за телегою, все горланили частушку за частушкой. Дошли до большака. На перекрестке дорог стали прощаться. Женщины снова заплакали, а Иван Емельянович и Василий еле сдержали слезы.
Бабье лето в сентябре 1940 года на вятской земле затянулось. Дорога была сухой. Лошадь шагала споро, и к вечеру Василий с возницей приехали в город. Переночевали в Доме колхозника. Утром подвода ушла домой, а Булатов явился в военкомат. Во дворе толпились призывники. К ним вышел командир, на петлицах которого рубиново поблескивали по два «кубаря». Построил разношерстно одетых парней в одну шеренгу, сделал перекличку и объявил правила поведения в пути следования по железной дороге.
В вагоне ребята быстро перезнакомились, развязали свои объемные котомки и стали угощать друг друга домашней снедью. На больших станциях бегали за кипятком, коротали время за чаем и разговорами. Пока поезд постукивал колесами по Кировской и Вологодской областям, Василий в окно не смотрел. Что там особенного? Такой же темный хвойный лес, как и в родном Лебяжье. А вот когда стали подъезжать к Москве, тогда смотреть стало интересно: лес смешанный пошел, посветлее и повеселее хвойного; дома в деревнях побогаче, то фабрика, то завод промелькнут.
Время пролетело незаметно. Вот и Москва.
Шум и сутолока Ярославского вокзала столицы ошарашила Булатова, да и других ребят тоже. Они почувствовали себя, как говорится, не в своей тарелке, но невозмутимость лейтенанта их успокоила. Спустились в метро. Оно восхитило деревенских парней своей красотой, чистотой и добротностью. Вышли на станции «Белорусская».
До отхода поезда было несколько часов, и командир решил показать призывникам Красную площадь. Размерами Булатова она не удивила, но Кремль, его Спасская башня, мавзолей Ленина и собор Василия Блаженного – все это великолепие запомнилось на всю жизнь.
Новобранцы вышли из вагонов на полустанке недалеко от белорусского города Гродно, прошли десяток километров пешком и остановились перед зелеными воротами с красными звездами.
Военный городок раскинулся на берегу озера. Чистота и порядок удивили Василия. Вокруг большого плаца, выложенного брусчаткой и расчерченного белыми линиями, стояли одноэтажные казармы из красного кирпича. Слева и справа от входов в казармы красовались цветы. Дорожки между зданиями посыпаны желтым песком. И все это прикрывали густые зеленые кроны деревьев. Василий услышал, как где-то на окраине городка заржала лошадь, и решил, что он попал в кавалерию.
Санитарная обработка началась со стрижки волос под «ноль». Без волос голова Василия округлела, а уши почему-то развернулись поперек головы. После парикмахерской – баня. Вымылись, получили новую форму. Деревенские ловко и умело завертывали ноги в портянки и натягивали кирзовые сапоги. Они до призыва в лаптях ходили, онучи каждый день наматывали, практика большая. Городским ребятам это было в новинку. Они попыхтели пока научились правильно наматывать портянки, чтобы при беге и ходьбе ноги в кровь не стирать. Рыжеволосый из городских, затягивая брезентовый ремень на гимнастерке, сказал:
– Морякам хорошо, вместо сапог – ботинки, с портянками возиться не надо. Притом форма у них красивая, суконная.
– У нас в артиллерии три года служат. А на флоте за красивую форму – пять, – заметил старшина.
Рыжий не сдавался:
– На флоте паек лучше, белый хлеб дают, к тому же там вечерний чай есть, а у нас его не будет.
– Не бойся, с голоду не помрешь. Вначале наедаться не будешь, а потом привыкнешь и оставаться еще еда будет, – заверил старшина.
Ребята, переодетые в форму, на первый взгляд все одинаковые, как инкубаторские цыплята, под командой старшины пошли в столовую. Василию понравился наваристый украинский борщ. Дома о таком блюде не знали, там почти постоянно в русской печи у загнетки в чугунке щи томились. Тоже вкусные, но борщ ему показался вкуснее.
Началась напряженная учеба. Ежедневные строевые занятия изматывали красноармейцев. Особенно тяжело было в жаркие дни. Гимнастерки темнели от пота, он струйками стекал по лицам, с каждым часом тяжелели сапоги. После надоевшей муштровки политическая подготовка, изучение винтовки, противогаза и уставов проходили интересно, да и физически на этих занятиях красноармейцы отдыхали. Рытье окопов саперными лопатками им тоже не особенно нравилось. Зато метание гранат и стрельба из винтовки были в охотку.
Прошел месяц, как деревенский парень Булатов оказался за железными воротами военного городка. Особой перемены за это время он в себе не заметил, похудел только. А вот родители Василия, встретившись сейчас с ним, отметили бы и легкость походки, и аккуратность в одежде, и что он уже не спорит по любому поводу, как до службы.
Курс молодого бойца пройден, воины присягнули на верность советскому народу, их распределили по подразделениям полка. Булатов попал в дивизион 45-мм противотанковых пушек на конной тяге. И снова учеба, но теперь орудийному делу. Красноармейцев с неполным средним образованием, по тем временам значительным, стали учить на наводчиков. Василий старательно познавал устройство орудия, боеприпасов, а особенно прицела. Дальше учиться стало еще увлекательнее – началась артиллерийско-стрелковая подготовка, которая завершилась практическими стрельбами. Поражать деревянный танк учились с первого выстрела, да и не просто надо было сделать дыру в мишени, а попасть в уязвимые места – в несущие основные катки, в гусеницы. И Булатов попадал, за что в орудийном расчете пользовался уважением.
Все бы хорошо, если бы не тоска по дому. Она тянула Василия к перу и бумаге. В свободное время он строчил письма родным и друзьям. Иногда писал таким дальним родственникам, о которых в той гражданской жизни не вспоминал годами. Получив весточку с родины и уединившись, по нескольку раз перечитывал ее, стараясь не упустить малейшей подробности. А когда тоска по дому становилась особенно сильной, в свободное время Василий шел на конюшню и помогал ездовым ухаживать за лошадьми своего орудия. Не было ему в тягость и дневальство по конюшне. Он мог часами без устали чистить скребницей до блеска одного коня за другим, купать в озере и снова чистить, ощущая запах конского пота, который вызывал приятные воспоминания о деревянном колхозном конном дворе, крытом соломой, в родном Лебяжье.

* * *

При свете керосиновой лампы Иван Емельянович писал письмо.

«Здравствуй, Василий!
Во-первых строках моего письма спешу сообщить, что письмо твое получили. Мы все живы и здоровы. Низко кланяются тебе мать Мария Алексеевна, сестра Анна и брат Николай.
Главная наша новость – в селе закрыли церковь. Крест сбросить вызвались твой друг Бориска плоскостопый и Санька Колосов. Борька по дурости своей поплясал на кресте, перед народом поизголялся. Вскорости заболел скоротечной чахоткой и три дня назад скончался. Санька тоже чахнет, лежал в районной больнице, но толку мало. По всему видно, вскорости Богу душу отдаст».
Пробежав глазами написанное, Иван Емельянович подумал, что письмо может прочитать тот, кто имеет на это тайное право. Ему станет ясно – красноармеец Булатов из верующих, и у Василия могут быть неприятности из-за этого. Ивану Емельяновичу переписывать письмо не хотелось, и он стал исправлять свою оплошность.
«Матери твоей без церкви трудно живется. Я ей говорю: «Религия – опиум для народа». Ничего понимать не хочет, по сей день о церкви плачет. Мы трое на разных работах. Колька в сенокос возил копны, а когда под озимые пахали, так боронил. Мать на коровнике навоз убирает, да подойником звенит. Ну, а я – куда бригадир назначит».
Иван Емельянович почесал кончиком ручки усы. Думал, о чем бы еще написать. Решил про урожай зерновых. В этом году он был слабенький, но промашка в начале письма продолжала беспокоить, и он, обмакнув перо в чернильницу-непроливашку, продолжал ее замазывать: «Рожь убрали, урожай хороший. На трудодень планируют выдать по килограмму зерна. За год мы заработали трудодней двести пятьдесят, так что центнера два с половиной в свой амбар засыплем и весь год будем с хлебом. Погода стоит плохая. Дожди льют не переставая. Поля раскисли, а еще овес и ячмень жать надо. Надеемся, что распогодится, будет вёдро, ветерок обдует яровые и все уберем. В первую очередь, конечно, рассчитаемся с государством. На этом писать кончаю. А родительский мой наказ остается прежним – командиров слушайся и служи исправно. Ждем ответа, как соловей лета».

С чувством выполненного отцовского долга Иван Емельянович в конце письма поставил подпись и, как ему казалось, красиво, с завитушками, написал адрес на конверте.

Читать делее

-----------------------------------------

Ислентьев С. Повести и рассказы. – Севастополь: «Дельта», 2014. – 284 с.

-----------------------------------------

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.