Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Татьяна КОРНИЕНКО

Татьяна КОРНИЕНКО

Прозаик, поэт. Член Союза писателей России и Национального союза писателей Украины.

Редактор ...

Читать далее

Виталий ФЕСЕНКО

Виталий ФЕСЕНКО, поэт, музыкант

Поэт, публицист, художник, музыкант, актер, режисер, автор и исполнитель песен на свои стихи. Член национального ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Сергей ИСЛЕНТЬЕВ. Булатовы-3

Ислентьев. Булатовы-3

В начало

8
В эту ноябрьскую ночь Мария Алексеевна проснулась рано, еще до третьих петухов. Ее разбудило чувство беспокойства. Она опустила ноги с кровати. Холодно. Выстыла изба за ночь, хотя вечером протопили маленькую печку-подтопок. Ложились спать – тепло, а сейчас холодновато. Да и то, зима вплотную подбирается. К Сергиеву дню мороз может землю сковать, да и снежок ее присыпать.

Мария подоткнула стеганое одеяло под мужа, послушала ровное дыхание детей, спящих на полатях. Все было, как обычно, но беспокойство не проходило. «Не случилось ли что с Василием? – подумала Мария и пошла к рукомойнику. Умывшись, зажгла лампадку под образами, опустилась на колени и стала молиться.

Прочитала все утренние молитвы и, как всегда с начала войны, закончила очень значимой для нее: «Господи, сохрани Василия покровом твоим святым от летящей пули, яда, огня, от смертоносной язвы и напрасной смерти. Господи, огради его от всяких видимых и невидимых врагов, от всякой болезни, очисти от всякой скверны и облегчи его душевные страдания». Сегодня эту молитву она читала не скороговоркой, слова произносила четко, хотя и шепотом, вкладывая в них свою материнскую любовь к сыну и низко, низко клала поклоны. Мария еще раз повторила: «Господи, сохрани Василия покровом твоим святым от летящей пули», тяжело вздохнула и поднялась с колен.
Поленья в печи Мария сложила вечером, а сухая сосновая щепа и береста для растопки – постоянно под рукой в ящике на кухне. Огонь быстро охватил поленья и осветил кухню веселым жизнерадостным светом. Ловко орудуя ухватом, стараясь не шуметь, она поставила в печь чугун с водой и два чугунка с картошкой. В том, что поменьше, клубни крупные – на завтрак, а в том, что побольше, клубни мелкие – для Сёмки. Хряк, наверное, повизгивает сейчас от голода.

Она вылила в ведро теплую воду, туда же высыпала картошку и пошла в хлев. Глядя, с какой жадностью Сёмка ест, Мария не умилилась, как всегда, ею снова овладело беспокойство. И опять одни и те же вопросы: «Как там Вася? Жив ли он? Не ранен ли?».

После завтрака вся семья отправилась на гумно и разошлась по рабочим местам, указанным бригадиром. Аня и девчата резали пояса на снопах и подавали их Ивану Емельяновичу, а он, разравнивая, равномерно направлял снопы в конную молотилку. Николай насыпал провеянным зерном мешки, Мария Алексеевна крутила ручную веялку со Степановной. Хитрая и ленивая соседка держалась за ручку веялки и почти не прикладывала никаких усилий. Отрешенная от всего, Мария, думая о сыне, сегодня не упрекала соседку взглядом и крутила барабан в полную силу за двоих.

Вечером, прочитав молитвы на сон грядущий и о сохранности Василия, она успокоилась, рано легла спать и крепко уснула.

9
Пришло время снимать гипс. Отец разрезал его ножницами, которыми стригли овец, и снял его. Коля с удовольствием почесал белую похудевшую ногу, медленно стал ее сгибать, но она согнулась только до половины, дальше – ни в какую. Все расстроились, а Николай особенно. К вечеру, помня смерть большеглазого соседа по палате, Коля успокоился: ходит без костылей, руки здоровы, будет работать, а то, что бегать не сможет – это не главное, без этого жить можно.

...С работы Николай возвращался один, ребята ушли вперед, ему за ними не угнаться. Шел не спеша, помахивая прутиком, и пытался насвистывать мелодию вальса «На сопках Маньчжурии». Начало у него получалось, и слова:

Тихо вокруг. Сопки покрыты мглой.
Вот из-за туч блеснула луна,
Могилы хранят покой... –

точно укладывались на мелодию, а дальше она не высвистывалась. После нескольких безуспешных попыток довести мелодию до конца Николай в сердцах стеганул прутом по репейнику: «Прав братеник, слабоваты у меня музыкальный слух и память».

Двоюродный брат Петр был старше Николая на три года и уже провожал девчат с вечерок. У них в доме была гармонь «тальянка», и Петр играл «Походную», «Страдания», «Подгорную» и кое-какие песни. Однажды он сыграл Николаю «Коробушку» и спросил: «Что за песня?». То ли гармонь из-за старости фальшивила, то ли гармонист не достиг в этой песне совершенства, но Коля не смог назвать мелодию. Петр заиграл «Златые горы». Эту песню Николай узнал с первых звуков. «Медведь тебе ухо немного придавил, но если будешь настойчив, играть научишься», – заключил экзаменатор. Коля промолчал, а про себя решил: «Кровь из носа, но своего добьюсь». Тянуло его к этому делу, да и видел он, каким почетом и уважением окружены гармонисты. Дело за гармошкой, только дороговато она стоит...

Одним из сентябрьских вечеров Иван Емельянович и Мария Алексеевна ужинали вдвоем. Николай ушел к братенику, Аня убежала к подруге.
– Маша, как ты думаешь, не зарезать ли нам ярку? Продадим мясо и купим Николаю гармонь. Сама видишь, как парень к гармони тянется. Научится играть, глядишь, и на кусок хлеба иногда заработает.
– По-моему, с этим делом до морозов погодить надо. Пастух Гаптулка на луга скотину гоняет, отава в этом году хорошая, ярка вес наберет и доброй овечкой станет.
– Станет-то станет. Только мясо-то на базаре дешевше будет. В зиму никто лишний скот не пустит. Так на так и получится.
– Ты хозяин, ты и решай.

В субботу под вечер Иван Емельянович зарезал ярку. На другой день он с Николаем и Петром продали мясо на базаре в райцентре и зашли в магазин «Культтовары». Вот они, вятские гармошки, стоят рядком на полке, поблескивают лакированными боками и перламутровыми пуговицами, аж глаза разбегаются. Выбирали долго – на чистоту и силу звука обращали внимание, чтобы свой голос имела и на версту вокруг было слышно. На инкрустацию смотрели, на красоту мехов, да и по цене подходящую подбирали. Кудрявый продавец снимал с полки гармонь, Петр играл «Страдания», продавец выжидательно смотрел на покупателей. Петр показывал на другую. Кудрявый молча подавал и опять смотрел выжидательно, понимал, что редко колхозники такую дорогую вещь покупают.

Наконец остановились на двухрядной «хромке» под ласковым названием «Ивушка». Она всем троим понравилась, продавец вздохнул облегченно.

Николай пиликал на гармони все свое свободное время, а если бы позволили, то разучивал мелодии песен и плясок не только днем, но и ночью. Родители ни разу не сказали, чтобы он дал отдохнуть их ушам. Наоборот, выученную мелодию песни просили сыграть еще и еще.

10
День выдался солнечный, стрельбы не было, после вчерашней бомбежки пахло смолой от посеченных осколками сосен и свежей землей, разбросанной вокруг воронок. Тропинка петляла между вывороченными корневищами деревьев, убегала в кустарники, на открытых местах опускалась в траншеи и вывела Булатова к ложной позиции. Довольный затишьем между боями и хорошей погодой, сержант Булатов шел в баню, которая находилась в хозяйственном взводе в километрах двух от передовых позиций.

Ложная позиция почти не отличалась от настоящей – окопы в полный профиль, долговременные земляные огневые точки, блиндажи, землянки, макеты орудий и танков. Все сработано на совесть. Правда, перекрытия сооружений были в один накат – укрываться в них никто не собирался. После наступления фронта и его стабилизации Булатов со своим расчетом изрядно здесь попотел и, проходя через позицию, усмехнулся: «Сам строил, сам оживляю».

До него донесся знакомый гул авиационных моторов.

«Юнкерсы», – определил сержант и оглянулся. С запада приближались немецкие самолеты. Передний край огня не открывал. Над ложной позицией бомбардировщики закрутили «карусель» и начали пикировать.

Булатов нырнул в ближайший блиндаж, сел на землю, прислонившись спиной к стене, и вытянул левую руку вдоль неотесанного бревна. Раздался взрыв. «Стокилограммовка», – отметил сержант. Ближе к укрытию ухнула вторая бомба и совсем рядом взорвалась третья. Стена блиндажа пошатнулась, бревна сдвинулись внутрь и левую руку Василия от локтя до кисти стиснули тяжелые деревянные челюсти. Тупая боль пошла от руки по телу, на лице выступил холодный пот, кисть на глазах синела и разбухала. Булатов закричал, но вскоре умолк – понял, что в грохоте бомбежки его не услышат. Стало тихо. Только песок, тонкими струйками сыпавшийся из щелей между бревнами, легким шуршанием нарушал тишину. Сержант опять звал на помощь, прислушивался, но никто не отзывался. «Кричи не кричи, все равно никого не дозовешься», – подумал Булатов.

К боли Василий притерпелся, но ему сильно захотелось пить. Он перенесся в жаркий июльский день, когда с такими же, как он пацанами, ходил в лес за малиной. Солнце пекло, после вчерашнего дождя было душно, рубахи ребят потемнели от пота, а лукошки полные ягод с каждым километром становились все тяжелее. Выручила глубокая колдобина на лесной дороге с еще не осветлившейся водой. Через кепку, чтобы в рот не попали барахтавшиеся на воде букашки, терпеливо дождавшись своей очереди, он жадно пил теплую коричневую жидкость, пока она не стала плескаться в желудке при каждом движении...

Узенькая щель засыпанного землей дверного проема потускнела, наступил вечер. «Когда же меня хватятся?» – задал себе вопрос Булатов и сам себе ответил: «Раньше утра искать не пойдут, подумают, что я в хозвзводе ночевать остался». Хотелось курить, но кисет с махоркой и трофейной зажигалкой как назло оказались в левом кармане брюк, откуда достать их сержант не мог. Сухости в горле у него как будто поубавилось, но начало сосать под ложечкой – хотелось есть...

Булатов словно наяву увидел на крышках котелков горки блестевших масляных блинов, со свешивающимися краями, которыми недавно потчевал его земляк Григорий. Не просто земляк по области, а близкий земляк. До его деревни от Лебяжья было километров десять, не больше. Такие земляки на фронте почти родственники. Они познакомились в пункте распределения прибывшего пополнения. Василий приехал за артиллеристами, а Григорий, тоже сержант, – за водителями. Ему повезло. Как техник по автоделу он попал не на передовую, а в ближний тыл на должность начальника контрольно-пропускного технического пункта автомобильного батальона армии.

Прошел месяц после знакомства. Фронт стоял в обороне. Совинформбюро в своих ежедневных сводках сообщало, что он ведет бои местного значения. Булатова тянуло к земляку, и он подал по команде рапорт о предоставлении двухсуточного отпуска. Командир взвода лейтенант Тихонов и командир батареи старший лейтенант Скипин – начальные и главные фигуры в цепочке командиров, которым надлежало рассматривать просьбу, разрешили отпуск без колебаний. Они знали, что у него толковый наводчик младший сержант Прохоров, а во вторых, Булатов воевал умело и расчетливо и, конечно, отпуск заслужил.

К земляку Василий приехал не с пустыми руками – привез фляжку спирта, муки, сливочного масла, консервов. В рощице недалеко от землянки Григория разожгли костер. Нашлась в хозяйстве запасливого земляка и сковородка. Пресные блины аппетитно пахли дымком и с маслом им показались не хуже домашних ...

У Булатова одеревенели ноги, ныла поясница. Он попытался изменить позу, но острая боль в руке не позволила сделать это. Голод донимал все больше.

Василий вспомнил, как в сорок первом они держали оборону под Смоленском. Продукты кончились, подвоза не было, сухари делили поштучно, пришлось есть конину. Мясо как мясо. Только голодному очень тяжело долго и терпеливо ждать, пока оно сварится, да и мутную пену устаешь снимать, очень уж ее много...

Ночь тянулась бесконечно долго. В блиндаж проникли сырость и холод, сержанта знобило.

Он вспомнил детство, мать – сухонькую, ладненькую, набожную и какую-то светлую. Каждый день утром и вечером, стоя на коленях перед божницей с двумя иконами, она молилась. Хвалила Бога и просила прощения за грехи свои и родных. «То, что за отца просит, понятно. Он опять с мужиками матерился, – думал тогда Василий, лежа на полатях. – За меня и Колю тоже просить надо – сегодня порядком на колхозном поле зеленого гороха съели, а за себя-то что ей у Господа просить прощения? Какие у нее прегрешения, когда она мухи не обидит?» ...

Булатову становилось не по себе. Надежда, что его освободят из западни, таяла. «Неужели подыхать здесь придется?» – мелькнула страшная мысль. Медленная смерть в неизвестности казалась ему не той смертью, которой должен умирать солдат на войне. Василий глубоко вздохнул и впервые в жизни, с тех пор как он стал говорить, у него вырвалось: «Господи, помоги!»...
Утром, после короткой интенсивной артподготовки, немцы численностью до роты при поддержке танков провели разведку боем. Атаку отбили. Анализируя бой, командир взвода отметил про себя, что расчет Булатова замешкался с открытием огня и вспомнил о сержанте. Позвонил в хозяйственный взвод, ему ответили, что Булатов не приходил. Об этом доложил по телефону Скипину.
– Куда он мог запропаститься? – спрашивал командир батареи.
– Ума не приложу. Может быть...
– Постой, постой. Да постой же, Тихонов! Когда вчера «юнкерсы» бомбили ложную позицию он как раз через нее должен был проходить. Там искать надо. Пошли Прохорова с расчетом.
В землянку Скипина, резко откинув плащ-палатку, закрывавшую вход, вошел лейтенант, уполномоченный полкового особого отдела полка. Бросив полевую сумку на дощатый стол и колюче глядя на комбата, спросил:
– Где у тебя Булатов?
«Уже узнал. Быстро до них доходит, – с досадой подумал старший лейтенант, подавил в себе неприязнь и спокойно ответил:
– Думаю, на ложной позиции, а жив или нет, не знаю.

Уполномоченный взглянул на часы.
– Время обеденное. Может, он по синему билету юбирлейфера у фашистов вторую порцию баланды дохлебывает и радуется, что теперь-то, сколько бы война не длилась, он все равно жив останется?
– Как у тебя, лейтенант, язык-то поворачивается Булатова перебежчиком называть? Я так не считаю.
– Ну-ну, не считай.
Это «ну-ну» прозвучало угрожающе.
– Я подожду, до ложной позиции недалеко, –  и уполномоченный, достав пачку «Беломора», закурил и уселся на табуретку.

...Булатова вывел из забытья внезапный гул боя, приглушенный расстоянием и стенами блиндажа. «Как они без меня?» – заволновался он. И тут же успокоил себя: «Не подкачают, воевать научились, да и Прохоров не подведет, молодец наводчик». Шум боя постепенно затих. Через щель в дверном проеме солнце осветило торцевую стенку блиндажа. Заблестели янтарные капли смолы на сосновых бревнах. Сержант смотрел на этот блеск, и в нем росла уверенность, что его найдут. «Сейчас Скипин соберет командиров взводов для разбора боя и спросит: «А где Булатов?» Пойдут искать и найдут, непременно найдут. Еще часика два потерпеть надо. Выдержу. Как мама говорила: «Бог терпел и нам велел», подумал Василий.

Под ровный шум ветра в вершинах сосен и монотонный жалобный скрип дерева, с глубоко врезавшимся в ствол большим осколком бомбы, Булатов задремал. Очнулся от знакомого хриплого голоса Прохорова: «Вот он! Здесь! Отгребайте землю от входа, скидывайте бревна сверху, разбирайте стенки!».

Булатова подняли – сам он встать не мог – ноги и руки не слушались, спина – каменная. Освобожденный узник с трудом стоял на ногах перед улыбающимися солдатами и, запрокинув голову, лил в себя воду из фляжки. Вода текла по подбородку и капала на гимнастерку. Напившись, Василий опустился на бревно и попросил закурить.

...Шел второй час, как начались поиски пропавшего сержанта, ожидание становилось томительным. Офицеры молча курили, не глядя друг на друга: уполномоченный – «Беломор», комбат – махорку. От папирос Скипин отказался, сказав, что они слабоваты для него.

С наружи землянки донеслись веселые голоса, приближающихся солдат. Откинув плащ-палатку, в проеме двери замер Прохоров и радостно доложил: «Товарищ старший лейтенант, нашли мы своего командира на ложной позиции в блиндаже, аккурат рядом с тропинкой. Левую руку ему бревнами зажало при вчерашней бомбежке, освободиться не мог. Кости не выпирают, так что не страшно. В медсанбат определили».

Скипин укоризненно посмотрел на уполномоченного. Тот отвел взгляд в сторону, сунул в карман папиросы, взял со стола полевую сумку и, не попрощавшись, ушел.

Через три недели Булатов возвращался в свою батарею из медсанбата. В левой руке, стянутой лубками, боли не чувствовал, пальцы работали как прежде, а то, что полного разгиба в локте не было, его не беспокоило: воевать – не в парадной шеренге маршировать.

На проселочной дороге к ложной позиции танки, самоходки, тягачи сделали две канавы. Тяжелые машины, обходя засевшую в вязкой грязи технику, сворачивали с дороги и шли по полю, оставляя глубокие следы. «Наступать будем, а поле жаль, вишь как изуродовали землю, пахать на лошадях тяжело будет», – подумал Василий.

Ложная позиция ожила – ходили солдаты, в положенных местах стояли часовые, вместо макетов танков и орудий были настоящие, тщательно замаскированные. Булатов остановился у блиндажа-западни, сооруженного заново, с тремя накатами, хотел заглянуть вовнутрь, но раздумал и пошел дальше.

11
Война продолжалась. Мужиков и парней призывного возраста в деревнях и селах становилось все меньше, и все больше тяжелой работы ложилось на плечи женщин и подростков. Работа отнимала силы, а из-за скудного питания восстанавливались они туго. Лозунг «Все для фронта, все для победы!» выжимал из деревни хлеб, картофель, мясо, молоко, яйца. До Рождества перед закваской теста хозяйки добавляли в муку тертую картошку. После него картофель экономили, сохраняли для посадки, а муку мешали с отрубями, жмыхом, лебедой, молотыми желудями – у кого что было припасено летом.

Весной после таяния снега ходили по раскисшим картофельным полям, собирали прошлогодние клубни, незамеченные во время уборки. Лепешки из таких картофелин пахли гнилью и рассыпались в руках. Пригревало солнце, высыхала земля, трава потянулась вверх. Много среди нее съедобной: крапива, щавель, клевер... Да только силы травка человеку не дает. Живот после похлебки, как барабан, а сытости нет. Идут колхозники домой после работы, а их пошатывает – слабость. От голодной смерти спасало молоко, недаром называли корову кормилицей.

В сентябре третьего года войны на семью Булатовых и еще три дома обрушилось горе. Хромоногий Гаптулка заснул, а самые бойкие коровы ринулись на клеверное поле и давай сладкие головки хватать. Объелись, еле домой дошли со вздутыми брюхами.

Всю ночь Булатовы не спали, все ждали, не оклемается ли Рыжуха. Мария Алексеевна выбегала на крыльцо, смотрела на лежащую посредине двора тяжело дышащую кормилицу, возвращалась в избу, бухалась на колени перед образами и молилась сквозь слезы. Иван Емельянович, наточив нож, сидел на завалинке и курил самокрутку за самокруткой. Николай был рядом и не сводил глаз с освещаемой жиденьким лунным светом Рыжухи. К утру Иван Емельянович корову зарезал.

После обеда он со своим старшим братом повез на лошади продавать мясо в областной город Киров за сто километров от Лебяжья. На базаре в райцентре, который рядом, столько говядины не продашь. Ехали двое суток. Быстрее не могли, лошадь – не автомобиль, устает. Было тепло. На каждой остановке братья раскрывали мясо, видели, как оно темнеет и сокрушенно качали головами. По приезду, выдержав мясо в соляном растворе, продали последним сортом. Выручили 22 тысячи рублей, а самая плохонькая коровенка стоила 27 тысяч. Где взять еще пять? Зарезал Иван Емельянович овец, продал мясо, наскреб недостающие деньги. Купили Булатовы маленькую пестренькую коровку, назвали Пеструхой. Молока она давала не так уж много, но без него жизнь семьи была бы не мыслима.

Через несколько дней после покупки коровы Николай обратился к отцу.
– Тятя, я думаю в Киров податься, там в школу фабрично-заводского обучения поступить. Ремеслу какому-нибудь обучусь, пайку хлеба ежедневно получать буду, одежонку какую-никакую дадут. Вам полегче будет.
Иван Емельянович закурил, пропустил через нос струйку дыма, задумался.
– Расставаться жалко. Вот ты больше года лежал в санатории, а виделись мы только раз. Также будет, когда в Киров уедешь. Сто километров без железной дороги – это не улицу перейти.
Иван Емельянович помолчал и продолжил:
– Если с другого бока посмотреть, то ты правильно думаешь. Голова у тебя работает, руки крепкие. Паспорт получишь, вольным человеком станешь, не всю же жизнь, как мы, тебе закрепощенным быть. Поезжай.

12
Летом 1944 года войска 2-го Белорусского фронта освобождали западную Белоруссию. Во втором эшелоне наступающих уже четвертые сутки без длительных остановок шла 273-я Бежецкая стрелковая дивизия. В ее составе двигался к Белостоку и дивизион сорокопяток. Равномерно цокали по булыжной дороге подковы лошадей, поскрипывали орудия на выбоинах.

Командир орудия сержант Василий Булатов, держась за ствол, от усталости еле переставлял ноги. Ему очень хотелось спать. И в какое-то мгновение тяжелая реальность провалилась куда-то, стало легко, и артиллерист увидел себя как бы со стороны. Война якобы кончилась, тишина кругом, и он, сержант Василий Булатов, подходит к своему Лебяжью. Вот и родной дом с белыми наличниками на пригорке стоит. Знакомый скрип калитки, и навстречу бежит мама, от радости плачет. Заходит Василий во двор, а калитка с размаху раз его в бок. От толчка сержант проснулся. Очнулся в кювете. Хорошо, что под колеса не угодил. Василий поднялся, догнал свое орудие.

– Драпает фриц, никак не остановится, – сказал наводчик. – Хочется, чтобы остановился и дал бы нам передохнуть, горяченького похлебать.

Видно Бог услышал его слова. По колонне прокатилась команда: «Привал». Повалились на землю артиллеристы, ног под собой не чуют. Смотрит сержант – в метрах двадцати от дороги какой-то комочек синеет. Чтобы прогнать сонную одурь Василий направился к нему и увидел, лежащего на спине мертвого мальчика лет шести в матросском костюмчике с разорванным осколком животиком. Его белокурая головка была запрокинута, застывшие голубые глаза смотрели в небо. Булатова забило мелкой дрожью, к горлу подкатил комок. Он видел много, слишком много убитых, казалось, уже привык к постоянно кружащей рядом смерти, но эта смерть потрясла сержанта. Василий, кусая губы, тихо выдавил из себя: «Прости, морячок»... и пошел прочь тяжелыми шагами, вытирая слезы рукавом гимнастерки.

– Что там, командир? – полюбопытствовал наводчик.

– Кусочек синей материи, – ответил сержант и отвернулся.

Раздалась команда, и колонна снова поползла по дороге. Сон уже больше не донимал Булатова. Он смотрел вперед невидящими глазами и все никак не мог отрешиться от увиденного. «От немецкого осколка погиб мальчик, от немецкого»... – думал Василий.

Перед Белостоком противник уперся. Его огонь был настолько интенсивен, что выбил многих. В расчете Василия осталось двое – он и ездовой Попов, солдат лет под пятьдесят.

Наконец немцы попятились, командир взвода приказал сержанту переместиться влево к недалекому хутору на пригорке. Булатов с ездовым подъехали к нему, обошли постройки. Никого. Развернули пушку в сторону примыкающего к дому сада, закрепили станины, раскрыли один ящик с фугасными, другой – с подколиберными снарядами. Попов отвел лошадей за кирпичную конюшню. Стали наблюдать. Минут через двадцать услышали немецкую речь. За садом, у зеленой стенки озимой ржи сержант увидел две очереди солдат, выстроившихся с котелками у полевых кухонь, и поваров, спокойно орудующих черпаками. Немцы! И тихо ездовому: «Михалыч, фугасный». Лязгнул затвор. Булатов навел орудие на кухню, нажал на гашетку. Выстрел. Попадание! «За морячка, гады!» – сказал сквозь зубы Василий и ударил по второй кухне. Разлетелась и она. Немцы расползались по ржи. Как из снайперской винтовки Булатов бил и бил по местам, где шевелилась рожь, и побелевшими губами шептал: «За морячка, гады!».

На западе показались два танка. Они двигались к хутору. Попов, услышав гул тяжелых машин, подскочил к Булатову: «Сержант! Рвать надо отсюда. Цепляй орудие». И, быстро накинув постромки на вальки, вскочил на передок. Василий подцепил орудие и только хотел прыгнуть на станины, как запаниковавший ездовой огрел кнутом лошадей. Они рванули. Булатову во весь дух пришлось бежать за орудием. Он уже совсем выбивался из сил, когда в глубокой лощине увидел лошадей, тяжело поводящих боками, орудие и ездового. «Что же ты так?» – кипел гневом сержант. «За такое знаешь, что полагается?» Попов молчал и отвел глаза. «Орудие к бою! Снаряд подкалиберный!» – скомандовал Булатов. Виновник проворно бросился выполнять приказание. Сержант прильнул к прицелу и на одном из танков рассмотрел звезду. «Наши!» – воскликнул Василий.

Танки остановились перед орудием, на переднем открылась крышка люка, высунулся танкист в черном комбинезоне.

– Здорово, славяне! – прозвучал голос явно командирской зычности. – Там у хутора две кухни разбито и много трупов. Это ваша работа?

– Наша, – ответил сержант.

– Фамилии? Из какого полка?.. Ага, значит, Булатов и Попов. Молодцы, хорошо разделали немцев. Доложу начальству. Прокалывайте для орденов дырки на гимнастерках.

Танки, взревев моторами, двинулись дальше. Булатов проводил их взглядом и тихо сказал: «Ордена орденами, а за тебя, морячок, мы еще покрошим фрицев».

Добивать фрицев и гансов Булатову пришлось в составе не 2-го, а 1-го Белорусского фронта. Армию передали под командование маршала Жукова, который по замыслу Верховного главнокомандующего товарища Сталина должен был взять столицу третьего рейха – Берлин.

Читать далее

-----------------------------------------

Ислентьев С. Повести и рассказы. – Севастополь: «Дельта», 2014. – 284 с.

-----------------------------------------

Для того, чтобы найти произведения крымских и не только авторов, советуем вам посетить книжный интернет-магазин, где вы сможете приобрести интересные вам книги.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.