Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Александр ФЕДОСЕЕВ

Александр Федосеев

Александр Федосеев родился в 1957 году в Тульской области. Окончил техническое училище, получив ...

Читать далее

Гидаят МУСАЕВ

Гидаят МУСАЕВ

Ветеран ВМФ СССР, участник боевых действий, полковник в отставке.

Проходил военную службу матросом-срочником на Северном флоте ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Сергей ИСЛЕНТЬЕВ. Картинки детства

ислентьев. Картинки детства

Жизнь покатилась под гору, и меня стало тянуть к местам, где прошло детство. С каждым годом тяга росла, и наступил такой момент, когда с ней бороться стало невмоготу. И тогда, отложив все дела, я поехал в родные вятские края.

Моя деревня была небольшой – хозяйств сорок, но, по оценке всех, кто ее видел, – красивой: добротные постройки на подворьях, вековые вязы, березы и липы между ними. Зеленой лентой тянулась улица вдоль речки с ключевой водой. Была красота – и нет ее. В конце пятидесятых годов стали создавать агрогорода, в светлое будущее сельское хозяйство хотели двинуть пораньше, а силенок-то не хватило. Не рассчитали. Деревня попала в разряд бесперспективных. Электричества, асфальта, телефона ей не полагалось, и она тихо умерла.

Место, где стояла наша изба, я нашел сразу – по черемухе, ветки которой при сильном ветре, особенно зимой, стучали по фигурным наличникам окон. Сел на лобастый белый камень у дерева и с тонким налетом грусти стал перелистывать в памяти страницы книги детства.

...Второй год громыхала Великая Отечественная война, и деревня осиротела. Мужиков в ней осталось всего ничего: Федя-Хромой, Миша-Глухой и Вася-Кривой. Так за глаза называли их односельчане, хотя при общении величали, как положено, по имени и отчеству.
Федора Степановича и Михаила Игнатьевича на фронт не брали, а Василий Иванович повоевал и вернулся домой, только без глаза.
Михаил Игнатьевич оглох еще в детстве, слышал только, когда ему кричали в ухо. Он понимал говорящего по губам и безошибочно улавливал ругательство в свой адрес.
У Федора Степановича – плотного мужика с изрытым оспой лицом – вместо правой ноги была деревяшка. Ногу ему до войны на лесоповале кряжем отдавило, да так, что в районной больнице ее оттяпали почти до колена.
Вечером, когда длинные тени ложились поперек улицы, а в воздухе пахло вестниками ужина – дымом и парным молоком, Степаныч выходил на улицу и садился перед избой на лавочку. Его правая нога принимала горизонтальное положение и походила на ствол станкового пулемета. Он доставал кисет с самосадом, кресало, кремниевый камень, трут в винтовочной гильзе и скручивал «козью ножку». Из кремня ловко высекал снопик искр и прикуривал от затлевшего трута. Пропуская струйки дыма через ноздри, Федор ожидал ужина и вечернего общения с людьми. Ждать приходилось недолго. Первыми прибегали пацаны. Затем являлся Василий Иванович, которому всегда хотелось курить. Табак он не выращивал, денег у него не водилось, и курево он постоянно «стрелял», но курительные принадлежности всегда имел при себе. Вася-Кривой заводил разговор с неизменной просьбы: «Федор Степанович, дай закурить». При этом его живой левый глаз смотрел на обладателя табачного богатства просительно-ласково, а правый стеклянный – равнодушно и надменно. Степаныч не спеша лез в карман за кисетом, который никому в руки не давал (очень уж толстые самокрутки делали на дармовщинку), и сыпал щепотку табака в подставленный прямоугольный кусочек бумаги. Было удивительно, как корявые пальцы Федора могли такую малость в кисете захватить.
– Добавь, Федя, – просил Василий.
– Не напасешься на вас, – ворчал Степаныч и сыпал еще щепотку – точь-в-точь такую, как первая.
Закурив, «стрелок» садился рядом с Федором на лавочку. Курили молча. Они за день наговорились – на гумне вместе молотилку ремонтировали. От нечего делать Федя-Хромой обычно натравливал Петьку-Конопатого на белобрысого Ванюшку-в-сметану-макнутого – так его прозвали за белые волосы. Если белобрысый укладывал на лопатки конопатого, то Федор говорил: «Хлебный, а слабоват». Мать Петьки работала кладовщицей, и все считали, что в ее широкой в складках и длинной до пят юбке есть специальные карманы, в которых она таскает домой зерно или горох из колхозных амбаров. В семье же Ванчика, как и во многих других, где детей мал мала меньше, а работала одна мать, хлеба до Рождества едва хватало, а к маю и картошки только на посадку оставалось. В начале лета главной кормилицей становилась корова. Молоко пили вволю. Подспорьем к нему было съедобное разнотравье, да крахмал из картофелин, не замеченных во время уборки и перезимовавших в поле. Неприятно пахли лепешки, испеченные из этого крахмала, но ели – голод не тетка.
Говорили, что Федя-Хромой тоже подворовывал, но с большой опаской. Законы военного времени были жестоки: за десяток колосков с колхозного поля на небо в клеточку можно было смотреть несколько лет.
Из деревни «за колоски» никого не посадили. Бессменный бригадир Миша-Глухой, когда сталкивался с «парикмахерами», становился еще и «слепым», а доносить – Боже упаси. Мелкое воровство из общего котла большим грехом не считалось. На трудодни получали крохи, а палочками, которые ставил Михаил Игнатьевич за выполненную работу в толстой потрепанной амбарной книге, сыт не будешь.
Василий Иванович не воровал, а жил по пословице – чем богат, тому и рад. Он пришел домой после госпиталя летом перед Троицей. На голове у него была кубанка с красным верхом, из-под которой на лоб падал рыжий чуб, на гимнастерке красовался значок «Ворошиловский стрелок», а на поясном ремне висел кинжал. Как потом мы установили, это был и не кинжал вовсе, а немецкий солдатский тесак.
Сидя на крыльце деревенского клуба и попыхивая папиросами «Звездочка», фронтовик рассказывал нам, как он, размахивая саблей, скакал на коне по заснеженному подмосковному полю среди разрывов снарядов к темнеющему лесу, с опушки которого ухали немецкие пушки. Как весь полк, обжигаясь морозным воздухом, хрипло кричал «Ура-а!» и, доскакав до леса, рубил орудийную прислугу. Мы слушали, разинув рты, и наш Василий Иванович представлялся нам Чапаевым из одноименного фильма, когда он лихо мчится впереди эскадрона на белогвардейцев.
Однажды Василий показывал нам кавалерийский прием посадки верхом на коня, бегущего легким аллюром. Вставив левую ногу в стремя, одной рукой ухватившись за холку лошади, а другой за седло, он долго и смешно подпрыгивал на одной ноге с левой стороны еле бегущей клячи, но так и не смог забросить свое тощее тело в седло. Авторитет «лихого» наездника в наших глазах приувял, и он уже не казался нам похожим на легендарного начдива. Мы решили, что наш односельчанин воевал в обозе и только со стороны видел тренировки настоящих кавалеристов. А осколки бомб и ездовым глаза выбивают.
Тем не менее, наш рыжий одноглазый обозник пользовался успехом у солдаток, да и девки на выданье улыбались ему на все тридцать два зуба. Василий спрашивал нас: «Какая из молодок сговорчивее?», и мы давали безошибочное целеуказание. Но не таким уж бабником был наш герой, как хотел казаться. Не прошло и двух месяцев после его возвращения, как одна из молодок окрутила одноглазого, и он женился.
Со временем интерес к фронтовику затих, и «лихой» кавалерист снова стал обыкновенным колхозником, «стреляющим» курево.
...Конец июля. Жара. Вся деревня – стар и мал – на гумне молотит и веет рожь. Молотильный сарай похож на растревоженный муравейник, но в нем все подчинено годами отработанному порядку. Михаил Игнатьевич озабоченно шныряет в этом муравейнике – все ли организовал так, как надо? Пара лошадей ходит по кругу, приводя в движение молотилку. Их, сменяя друг друга, погоняют Петяшка и Ванюшка. Главная фигура сегодня не бригадир, а молотильщик Василий Иванович. Он, разравнивая, равномерно направляет снопы в молотилку, из которой по желобку на утоптанную землю ручейком бежит зерно. Вася-Кривой, переполненный своей значимостью, поблескивая стеклянным глазом, покрикивает на девок, подающих ему снопы, когда те слишком громко начинают визжать от лапающих их парней. Частенько он подмигивает зрячим глазом молодой жене, работающей граблями, как бы говоря: «Смотри, какой я у тебя молодец!».
Федор Степанович, красный от натуги, оттаскивает от веялки мешки с зерном и складывает их в сторонке. С его лица, запорошенного пылью, стекают крупные капли пота, оставляя извилистые дорожки. Он уже два раза подходил к Василию, просил сделать перекур. Ответ был один: «Потерпи, Федор Степанович. В обеденный перерыв покурим. Сам знаешь – день в страду год кормит».
Шабашат, когда солнце скрывается за дальним лесом. Девчата с парнями первыми спешат домой. Им еще к вечерке подготовиться надо, на которой будут водить хороводы, танцевать и петь под гармошку. До веселья еще часа два, а петь, несмотря на усталость, уже сейчас хочется, и призывники горланят:

Призывалися, каталися
На конях вороных.
Товарищ Сталин покатает нас
В вагонах голубых.

А ведь не раз слышали они от Василия Ивановича, что повезут их в теплушках. Нет! В голубых вагонах покататься им хочется, а где их возьмешь – война. Была бы возможность, обязательно следовало подать голубой состав – на фронт поедут, а не к теще на блины.
За молодежью быстро идут бабы: во дворах-то мычат коровы, да и немудреный ужин дотемна приготовить надо. Последними неторопливо шагают мужики, обсуждают, дымя цигарками, что завтра делать будут.
На другой день рано утром десять возов зерна отправляются в райцентр. На головном – Михаил Игнатьевич, над ним красное полотнище с лозунгом: «Тыл – фронту!». А Федор с Василием на одной подводе, груженной мешками с рожью, едут в соседнее село на мельницу. Их возвращения деревня ждет с нетерпением. Пацаны бегают за околицу посмотреть – не возвращаются ли? Криками встречают идущих рядом с возом, уставших, припудренных мукой мужиков. Муку делят по трудодням. Легковесен трудодень – не килограммы, а граммы приходятся на него. В котомочках несут полученное колхозники, и входит в каждый дом на короткий срок великая радость. Дымят трубы над избами, поднимается тесто в квашнях, и впервые за долгие месяцы наедаются люди досыта пахучего ржаного хлеба...
Вот такие картинки из детства увидел я, сидя на камне. Может, кому-нибудь они покажутся не такими уж интересными и живописными. Но мне вспомнились именно эти, и я как мог, рассказал о них.
Перед отъездом зашел на кладбище. Из набежавшей тучки тихо сеялся дождик. Под его таинственный шепот с листьями я бродил среди могил и читал на деревянных крестах знакомые имена: Федор Степанович, Василий Иванович, Михаил Игнатьевич. Думалось – как много сделало для нас это поколение. Ведь в такой войне победили. А мы? Такую державу позволили развалить, богатое наследство, тяжким трудом нажитое, разворовать. Доверчивые мы и терпеливые, но, правда, всякому терпению предел есть.
Дождь перестал, выглянуло солнце. Я поклонился могилам односельчан и зашагал к селу.

-----------------------------------------

Ислентьев С. Повести и рассказы. – Севастополь: «Дельта», 2014. – 284 с.

-----------------------------------------

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.