Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Мария ВИРГИНСКАЯ

Мария Виргинская

Мария Виргинская родилась в Ленинграде, но ее истинная родина — Севастополь, место действия всех ее произведений. ...

Читать далее

Василий КУЛИКОВ

Василий КУЛИКОВ

Прозаик, член Конгресса литераторов Украины.

Печатался в литературно-историческом альманахе «Севастополь», коллективных сборниках севастопольских авторов.

Автор книг прозы ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Татьяна КОРНИЕНКО. Оставленные

В.Любаров. Улица

Павел Коноплянов надрался. Главная литературная премия, которую он пестовал, которую уже мял в воображении, как теплую податливую бабу,  вдруг показала ему кукиш.

Павел Демьяныч отвел подальше руку, вытянул два пальца, помедлил и вложил третий, большой, в развилку. Затем постучал срамным кулаком по испачканному столу, поднес кукиш к носу и с шумом втянул воздух.

–    Сволочь!

Это, последнее, относилось к молодому, но борзому Леве Сидорову, с подростковой непосредственностью скакнувшему на поэтический Олимп именно тогда, когда Павел Демьяныч уже подсчитывал…

Появление выскочки было возмутительно не столько фактом его существования: сейчас все пишут. Задевало то, что Лева, строго говоря, выскочкой не был. Творил, засранец, в стол. Но нашелся благодетель, который из стола рукопись вынул и положил в самый последний день на стол комиссии.

И заохали, завздыхали: «Шедевр!»

Павел Демьяныч плюнул. Плевок туманным островком закачался в недопитом стакане. «Кстати, а пиво откуда? Я, вроде, не брал!» Коноплянов в задумчивости покачал стаканом туда-сюда и, решив не заморачиваться, слил мерзотину в тарелку. Остатки выпил.

Последнего порыва не слишком здоровый организм не выдержал, и поэт с пронзительным чувством жалости к самому себе, хрюкнув, вспахал щекой скатерть.

***

Павла Демьяныча трясли. Да, определенно трясли! Вот прямо так, как будто он не поэт, а какая-нибудь груша. Коноплянов дернулся. Тряска прекратилась. Но не прекратился официант. Он стоял, согнувшись, и глядел куда-то поверх Конопляновской головы.

–    Вам бы освежиться… Извольте оплатить.

Про это Павел Демьяныч знал и без него. В голове уже сквозило, хотя рот – он почмокал – еще вонял кошками.

Коноплянов пошарил в карманах, достал какие-то купюры, ткнул их официанту и, стараясь не отклоняться от взятого на дверь курса, выпал на улицу.

Понятно, было поздно. Павел Демьяныч загнул рукав пиджака, посмотрел на часы. Заполночь. Посчитал деньги – мало! Поискал мобилку. Не нашел, махнул рукой.

–    «Метро закрыто, в такси не содют», – процитировал Коноплянов и на всякий случай снова проверил карманы. На такси действительно не хватало.

Зато теперь у Павла Демьяныча был выбор: он мог пойти налево, а мог и направо. Решив, что «право» звучит лучше, чем «лево», пошел направо.

Сначала, пугаясь пустого пространства, он жался к домам. Потом («Я что, пьяный, что ли?») перебрался в центр улицы.

Над городом потрудились импрессионисты. Луна, огромная, способная сделать честь любому Апокалипсису, из серебристого асфальта вползала в рамку домов, многократно отражаясь в стеклах, воде, черном глянце листвы. Луны было слишком много, и это нехорошо волновало. Дома каким-то загадочным образом умудрились изогнуться и теперь почти смыкались над головой. Это тоже подыгрывало Луне, и она казалась, нет, она и впрямь была центром этого куска Вселенной. В какой-то момент Коноплянов начал понимать собак: на такую Луну невозможно было не выть. Но он привык чувствовать себя солидным, интеллигентным… Поэтому выть не стал.

Из густо-чернильной подворотни потянуло нелетним сквознячком. Павел Демьяныч ускорил шаг, потом подумал: «Зачем?» – и пошел медленнее.

«Ну, чего раскис? Чего? Пацан дорогу перебежал? Сам виноват. Расслабился. В следующий раз не лоханусь... Но денег жалко. И сборник пропал. Пропал сборник. Вдругорядь комиссии на стол не положишь. Хотя… Кто их помнит, стихи эти? Добавить десяточек, название поменять, и… Один я такой, что ли?»

Коноплянов повеселел. «Ночь-то какая тихая! Даже котов не слыхать».  Совершенно уже озорничая, Павел Демьяныч, не прячась, помочился в урну. Отметил, что фонари не горят. Затем ему представилось, как уютно спит триумфатор Лева Сидоров, уткнувшись в душистое тело какой-нибудь почитательницы, и настроение снова ухудшилось.

Из носа предательски потекло. Понимая, что ангину к утру он себе обеспечит, Павел Демьяныч огляделся и в проеме между домами заметил огонек. Не особо раздумывая, он свернул и, миновав обширный двор, подошел к преклонного возраста дому. На причудливо выгнутом кованом крюке красовался выполненный под старину фонарь. Вывеска золотой строкой сообщала о названии «Оставленные поэты» и круглосуточной работе заведения. «Ишь ты! Поэты…  Почему оставленные? Грех не зайти».

Он еще раз пересчитал деньги. На пиво, пожалуй, хватало. «Добрый знак», – решил Коноплянов и, более не сомневаясь, толкнул дверь. Внутри звякнуло. Дверь пошла мягко.  Павел Демьяныч шагнул в теплый табачный полумрак.

Его вторжение не осталось без внимания. Пока он переминался у порога, разговоры стихли. Павел Демьяныч неловко улыбнулся, кивнул пространству и в полной тишине направился к барной стойке. Вероятно, он поступил правильно: за столами загалдели, рюмки продолжили свое движение. Кто-то загнул цветасто, и Коноплянова царапнуло – уж не по его ли поводу?

Тощий плешивый бармен с голубым клинообразным лицом – чистый колун – ввинтил в Павла Демьяныча два буравчика и спросил неожиданным басом:

–    Пива?

«Господи, да откуда же такому голосине взяться? – удивился Коноплянов. – У него ж резонансные характеристики не те!» До своего поэтического настоящего Павел Демьяныч имел достаточно долгое и бесцветное инженерное прошлое. Это прошлое ушло безвозвратно вместе с заводом и конструкторским бюро, но «технические» словечки нет-нет, а и вплетались в его поэтическую речь.

Наверное, Коноплянов задумался, потому что бармен передвинулся поближе и с той же интонацией уточнил:

–    Изволите заказывать?

Павлу Демьянычу почему-то захотелось ответить с заворотом: «Да, батенька». Но он остановил себя, удивляясь, откуда проперло это «батенька», и подтвердил просто: «Пива».

Бармен отправил в недра кассового аппарата протянутые деньги.

Коноплянов отвернулся, собираясь идти к присмотренному столику в углу зала под видом туманной столицы в цифровой обработке, но бармен кашлянул и, перегнувшись через стойку, тихонько окликнул:

–    Простите…

Павел Демьяныч вздрогнул и обернулся.

–    Что, деньги? Не хватает? Видите ли…

Он хотел сказать, что застрял на ночь в центре, что недостающие деньги обязательно вернет в ближайшее же время, но бармен остановил готовые сорваться объяснения:

–    Нет. Я хотел… другое. – И добавил еще тише. – Вы поэт?

Коноплянов оторопел. Здесь и сейчас вопрос звучал нелепо, но, не пытаясь анализировать, он кивнул – поэт.

–    А фамилию можно?..

–    Коноплянов. Павел Демьянович Коноплянов, – он поймал себя на заискивающих интонациях.

Бармен посмотрел куда-то в сторону, пожал плечами.

–    Странно.

–    Что странно? – вопрос вырвался сам по себе. И правда, что может быть странным в том, что он поэт и что Коноплянов?

–    Почему я вас не знаю? Но все равно сочувствую.

Волна жара прокатилась по спине и хлынула Павлу Демьянычу в лицо. «Какой позор! Этот человек уже знает о моем сегодняшнем фиаско! Сочувствует. Ишь ты! Я и сам себе сочувствую».

Он кивнул и направился к облюбованному столу.

Скатерть оказалась чистой, и это несколько приободрило. Бармен поднес фирменную кружку и потную темную бутылку. Из освобожденного от пробки горлышка шел парок.

Коноплянов расположился вольготнее, наполнил в три этапа кружку и, утонув губами в горьковатом янтаре, принялся разглядывать зал.

Комната была не велика, но и не слишком мала. С десяток столов, добротных, дубовых или под дуб – не хлипкий пластик – стояли по периметру на невысоких подмостках. Над каждым столом оранжево тлело по тыквообразному большому абажуру с регулируемым подъемом, заключая в интимный конус столешницу и диванчики.

«Очень удобно», – отметил про себя Павел Демьяныч, долил пива, отхлебнул в охотку, но, спохватившись, осадил себя: до утра далеко, надо бы поэкономить. Поставил кружку на бордовую, в тон диванам, скатерть и продолжил рассматривать посетителей.

Наблюдать Коноплянов умел. Никогда не погружаясь слишком глубоко в себя, он мог в окружающих подметить то, что только начинало формироваться, и что сам наблюдаемый еще, порою, не осознавал. Это ценное качество выручало Коноплянова неоднократно.  С ним  и благодаря нему он, хоть и недостаточно быстро, продвигался по службе в прошлом, оно же помогало ему карабкаться и по шаткой поэтической лестнице. Сегодняшний инцидент не в счет: Лева выпрыгнул как чертик из табакерки.

Посетителей было не много, всего человек пятнадцать. Мужчины. «Масонская ложа», – пришло сравнение, немного странное, но Павел Демьяныч понял, почему оно всплыло из услужливого подсознания. Небольшие группки, негромкая беседа, редкие переходы от стола к столу, ни один из которых не был перегружен тарелками, ленты дыма, тянущиеся к потолку – все это, скорее, наводило на мысль о заседании тайного общества, чем о ночной жизни столичного ресторанчика.

Павел Демьяныч неловко дернулся, толкнул кружку. Она – а как же иначе – опрокинулась. Часть пива впиталась в скатерть. Остальное тонкой струйкой хлынуло на колени.

–    Черт! – Коноплянов раздвинул ноги, позволив ручью истекать на пол, проследил, пока струйка не иссякнет, затем аккуратно, дабы не испачкаться, передвинулся подальше от лужи.

Когда Павел Демьяныч поднял глаза, он увидел перед собой довольно молодого мужчину, стройного, очень смуглого, с не по-славянски кучерявой головой и модно выбритым затылком.

–    Конфуз?

–   Что, простите? – не сразу включился Павел Демьяныч, потом сообразил, улыбнулся. – Да вот, наводнение…

–    Не помешаю?

–    Бога ради! Располагайтесь. Застрял, понимаете, на ночь в центре.

–     Бывает. Я вот тоже… застрял.

Чернявый вздохнул и непонятно добавил:

–    Все мы тут застряли.

Мужчина расположился напротив, хозяйски раскинул по спинке дивана руки и, не меняя позы, громко, на весь зал окликнул:

–    Гена! Объявись! Где тебя носит?

Клинолицый бармен тут же выглянул из подсобки.

–    Да, Александр Сергеевич!

«Надо же, прямо Пушкин, – усмехнулся Коноплянов. – Ох уж эти родители. Если папаша Серега, как же сына Александром-то не назвать?»

–    Сообрази-ка водочки мне и новенькому. За мой счет, – распорядился Александр Сергеевич.

–    Вам не дам, – неожиданно заартачился бармен. – В прошлый раз Вас, извините, так развезло, что… Сами же мне поручили следить, чтоб без перебору. И водки лишней не давать.

–    Гена, да ты, мальчик, спятил! Я, по-твоему, пьян? Да вон хоть Володю спроси, мы с ним только сейчас разговоры разговаривали!

–    Я…

–    Нет уж, я сам лично спрошу. Володька! Я пьян?

От дальнего стола одиноко сидящий Володька подтвердил:

–    Пьян.

И другой голос добавил:

–    Сашок, угомонись.

–    Эх! – Сашок привстал, но не удержался и рухнул обратно на диван. Сдаваться он не собирался.

–    Гена. Не слушай его. Это он от вредности характера врет. Давай по последней, а? И мужику что ж, так и сидеть всухую? Мужику выпить хочется.

Коноплянов, шокированный бесцеремонностью, хотел что-нибудь сказать, но сдержался: выпить хотелось.

Гена, наконец, сдался. Он подошел, узенький, шустрый, с графинчиком, двумя рюмками и парой мясных бутербродов. Сменил скатерть.

«А рюмочки под хрусталь, – отметил Коноплянов. –  Видать, выручка хороша. На завсегдатаях делают».

Александр Сергеевич наполнил рюмки (графин утробно булькнул) и двумя тонкими длинными пальцами, рискуя зацепить за складки скатерти, подпихнул одну поближе к Коноплянову.

–    За знакомство. Саша. Лучше без отчества.

–    Коноплянов. Павел Демьянович.

Чокнулись. Опрокинули. Кого-то этот Саша Павлу Демьянычу напоминал.

Александр Сергеевич порылся в джинсовой куртке и, к превеликому удивлению Коноплянова, извлек из кармана курительную трубку. Попыхал, раскуривая, затянулся глубоко, с удовольствием. Затем, глянув почти трезво, спросил:

–    Поэт?

Коноплянов поперхнулся, зашелся кашлем.

–    Постучать? – Александр Сергеевич привстал.

Павел Демьяныч энергично замотал головой, отдышался. Отвечать не хотелось. «Что это они все? Сначала Гена, теперь этот джинсовый Саша! Где же я его все-таки видел? Может, литератор? Теперь много новых. Всех не упомнишь. Как бы спросить поосторожнее?»

Собеседник ждал.

–    Да, поэт, – ответил Коноплянов. – А Вы, случаем…

–    Ни слова! – Александр Сергеевич перегнулся через стол и, дыхнув перегаром, громко шепнул с разбивкой, по слогам. – Чи-тай-те!

–    Что?

–    Стихи читайте.

–    Сейчас?

–    А чем «сейчас» хуже «потом»?

Довод показался Павлу Демьянычу логичным.

–    Тогда из последнего.

–    Все едино. Первого, последнего… Или Вы считаете, что поэзии можно научиться?

Коноплянов опешил.

–    Конечно. Опыт… Совершенствуется техника.

–    Какой опыт? Какая техника? Сударь, вы о чем? Пусть они себе совершенствуются. Но в раннем заложено позднее. Талант – он внутри. Хоть в раннем, хоть в позднем.

Собеседник заводился на глазах. Его движения стали резкими, нервными. Теперь стало очевидным, что он действительно изрядно пьян. Коноплянов понял, что затронул что-то не им и не сейчас начатое.

–    Талант – это… Послушайте, сначала всегда зерно, потом росток, а после уже древо, но лишь то, которое в зерне. Из крапивы дуб вырастет? Ни-ког-да! Ни при каком опыте. Но испоганить можно. Да… очень легко сломать.

Александр Сергеевич ударил ладонью по столу. Рюмки зашатались. Несколько голов обернулись в их сторону.

«И этих всех где-то видел», – отметил Коноплянов.

С дальнего стола раскатистым Володькиным голосом приказали:

–    Саша, охолони.

Александр Сергеевич послушно притих, поднял рюмку. Чокнулись без тоста. Выпили.

–    Ладно, извините, что прервал. Читайте.

«Что почитать этому сумасшедшему? Не станешь – обидится. Ну и глаза! Точно – сумасшедший. Может, работали вместе? Да нет, молод слишком».

Павел Демьяныч откашлялся, нараспев начал:

– О, черная томная роза,

Под пелериной дождя.

Его запоздалые…

–    Слезы. Хватит, – голос собеседника сделался злым. – Дрянь! И как вы с таким… в Союзы свои лезете?

Так с Конопляновым еще никто… никогда…

–    И не обижайтесь. Неужели вы не чувствуете, что это – не поэзия? Я даже о рифмах не говорю. Но вот объясните, почему слезы запоздалые? Ваша роза что, вялая?

–    Н-нет, – заикаясь, промямлил Павел Демьяныч.

–    Видите? Значит, это не первый дождик в ее томной жизни, – Александр Сергеевич ухмыльнулся.

«А действительно, почему запоздалые?» – задумался Коноплянов. Все, что происходило с ним теперь, так отличалось от всего, с чем он встречался ранее, что он не обиделся. Только спросил:

–    А как написали бы Вы? Судя по Вашим замечаниям, Вы тоже поэт.

–    Тоже? Н-да! – Александр Сергеевич ухмыльнулся. – Я, – он подчеркнул это «я», – об этом, – теперь он акцентировал слово «этом», – писать не стал бы вовсе.

Он умолк. Уткнулся в тарелку. В глазах у Коноплянова плыло. Он тоже взял бутерброд, откусил пару раз.

–    Скажи, Паша, для чего ты пишешь?

Переход к фамильярному «ты» не задел, и Коноплянов ответил так, как отвечал обычно на встречах с так называемыми читателями:

–    Поэзия дает мне ощущение полноты жизни, возможность самовыразиться.

–    А еще что? Только не юли.

–    В какой-то мере известность.

–  А! Признание потомков?! «Я памятник себе воздвиг нерукотворный?» (Александра Сергеевича передернуло). Осознание собственной исключительности? Отдохнуть задарма в доме писателей? Что еще она дает?

Александр Сергеевич резко наклонился и успел поймать взгляд побагровевшего Коноплянова.

–    Ага! Не ошибся. Значит, понимаешь, о чем говорю! Тогда ответь, Паша, что  даешь поэзии ты? Она ведь не корова, чтобы доить.

Коноплянов набычился. «Почему он решил, что меня можно мордой об стол?! Ошибаетесь! Я не сопливый мальчик, чтобы меня так. Сейчас ты у меня услышишь, идеалист хренов!» Павел Демьяныч с вызовом глянул на оппонента.

Александр Сергеевич сидел, скрестив на груди руки, голову откинул. Красив!

Холодок кольнул, побежал по спине. «Боже мой! Нет, просто невероятно! Но… лицо. Взгляд. И волосы. Короткие только. И кожа смуглая. Похож! Может, дальний родственник? А вот возьму и спрошу».

–    Александр, Вам не говорили, что Вы очень похожи на…

–    Великого русского поэта? – Александр Сергеевич отхлебнул прямо из графинчика, поставил его на стол, прижал палец к губам и прошипел. – Т-с-с! О великих ни слова. Моя фамилия Гущин. Гущин Александр Сергеевич. Филолог. Не родственник. Понятно?

–   Что ж непонятного? – так же тихо согласился Павел Демьяныч. Он чувствовал, что находится на грани истерики. Гущин?

–    Вот за это и выпьем, друг Паша. «Выпьем с горя, где же кружка? Сердцу будет веселей…»

Коноплянов икнул.

–    У, да ты совсем замлел!

Александр Сергеевич пододвинул к нему тарелочку с остатками бутерброда.

–    На, ешь. Полюбил я тебя, Паша. Потому что ты не поэт.

Затем сказал громко, чтоб услышали все:

–    А этих ненавижу! Только они за год об этом забыли. Вот мы им сейчас и напомним! – Гущин попытался встать, но его порыв завершился лишь тем, что он задрал руку и крикнул. – Ненавижу!

Судя по реакции, подобные эксцессы не являлись для аудитории откровением. Александр Сергеевич обвел глазами никак не отреагировавший зал и сообщил уже одному Павлу Демьянычу:

–    А больше всего я ненавижу себя.

–    За что? – вырвалось у Коноплянова.

–    За то, что можно было уйти.  Раз – и все! Но кишка тонка. Да, тонка.

«Мне еще суицида не хватало», – ужаснулся Павел Демьяныч. Ему захотелось убраться подальше и от ненормального Саши, и от вопросов, густо толпящихся в гудящей голове. Он сделал движение, чтобы подняться, но Александр Сергеевич, которого развозило на глазах, заметил, перехватил его руку и прижал к столу.

–    Сиди. В кои-то веки мне захотелось поговорить, а ты уходишь? Хочешь, я тебе кое-что расскажу? Они, – Александр Сергеевич кивнул в зал, – не расскажут. А я – как на духу. Тебе. Одному.

–    Давайте в следующий раз? Хорошо?

–    Виляешь?

Павел Демьяныч прикрыл глаза. «А, собственно, куда идти? Ночь впереди».

–    Хорошо. Я слушаю.

–    Слушай. Вдруг пригодится? Хотя… Ты не поэт. (Коноплянов сжал под столом кулаки). А здесь, в этой комнате не поэтов кроме тебя да Геннадия, больше  нет.

Что-то в этом заключении Александру Сергеевичу не понравилось. Он помедлил и поправился:

–    Не было.

Коноплянов кивнул.

–    А ты зря не кивай. Сначала послушай. Можешь не верить, твое право. Так даже лучше.

–    Во что не верить?

–    Не перебивай старших. Слушай. У тебя враги есть?

–    Ну-у…

–    Подстрелил, например, тебя какой-нибудь бедолага на дуэли. Или сам себя… И такое бывает. («Это сон, просто сон», – убеждал себя Павел Демьяныч). Тебе уже ангелы рады. И тут появляется господин – небольшого роста, плотненький, веселый. «Что, – говорит, – родимый, не хочется помирать? Жена молодая, детки. Стихи… Поэмка, опять-таки, не окончена. Предложеньице выслушать не желаете?»

Ну, как тут не пожелаешь, когда одна нога еще на земле теплой стоит, а вторая в холод могильный проваливается? Все соглашаются. Я первым был. Потом и к Володьке пришли. И Сережа, в петле уже, на предложение клюнул. А как согласие получено, тебе условия выдвигаются. Для других ты, естественно, труп. Нельзя законы природные нарушать. Похороны, все такое… Но ты жив. По-настоящему! Ходишь, мыслишь. Женщины, деньги, положение в обществе. Главное, знакомым на глаза не попадаться. Впрочем, это решается легко. Живи себе. Без болезней. Вот ты, Паша, ты бы при таком раскладе согласился? Навечно. Без болезней?

Коноплянов подумал и утвердительно кивнул.

–    И я так же кивнул. Только думал меньше. А знаешь, в чем самый преподлый секрет? Можешь не отвечать. Подлость была в том, что ты обязан творить! Понимаешь? По буквам: о-б-я-з-а-н (!) т-в-о-р-и-т-ь. Паскудник подарил жизнь в обмен на ненаписанные стихи.

–    Я не понимаю… Зачем?!

–    Что тут не понимать?! – Александр Сергеевич вскинулся. – Зачем – не знаю. Условие такое. Пока пишешь – живешь. Раз в год в июньское полнолуние приходишь сюда и сдаешь стихи. И все. Свободен. На год.

Он обхватил голову руками.

–    Как мне все это!.. Знаешь, Паша, что во всей этой мерзости самое-самое? Самое безобразное то, что в первый же год после своего спасения, нет (какое уж это спасение), после смерти, начинаешь ненавидеть поэзию. И себя вместе с нею. Не веришь? Хочешь, спросим? Володька! Ты стихи писать любишь?

–     Пошел ты!

–    Вот видишь? Меня послал не кто-нибудь, а сам Владимир Владимирович. Меня! Да он на моих стихах рос! И вырос. А теперь он… эх, ладно. После того, как застрелился, ничего путного не написал. Другие  тоже по нулям. Жалкие обязательные потуги. Где уж поэмы заканчивать?

–    Почему?

–    Так из-под палки, дружочек! Я спрашиваю, могут ли живые мертвецы творить? Не могут. Я тоже долго думал – почему? Может, потому что времени в избытке? А поэзия, она не всякому дается. Как женщина. Зачем ей кастрат? Ее сильный, устремленный влечет. А какое устремление, если впереди вечность, если ничего не ограничивает? Кроме срока сдачи трудов. И приелось все. Вот, считай: Наталья Николаевна была? Была. Потом Аленушка, Ирина Львовна, Любаша… Всего числом двенадцать. Или тринадцать? И потомков куча. Ни один, кстати, не писал и не пишет. Знаешь, кем я работаю? Пушкинистом! Докторскую по лицейскому периоду защитил. Преподаю. Пользуюсь авторитетом в узких кругах. Ищу ранее неизвестные факты из биографии великого поэта. Иногда нахожу. Ежегодно, 6 июня, цветочки к памятнику возлагаю. Припадаю, так сказать, к истокам русской поэзии.

Александр Сергеевич захохотал.

–    «О чем думал поэт, когда писал строки «Я Вас любил?» Кретины. О любви думал. Нормальной, как теперь говорят, здоровой любви. И только. Все мы были нормальные и здоровые. Душой здоровые. И сочиняли, потому что любили, потому что торопились – не «памятник себе нерукотворный»! Нет! Жить мы торопились. Понимаешь? А теперь застряли. Оставленные… Думаешь, мы жить оставленные? Ошибаешься, Паша. Мы жизнью оставленные. Чувствами свежими оставленные. Творчеством!

Павел Демьяныч поднялся. У него был еще один, последний вопрос. И он его задал:

–    Скажите, кто-нибудь из вас пробовал нарушить условие, пробовал не писать стихов?

Александр Сергеевич усмехнулся, затянулся глубоко, проследил за дымным вензелем и только тогда ответил, серьезно и трезво:

–    Этого, дорогой мой собеседник, не пробовал никто. Никто! – И еще тише, – Мы все здесь трусы.

А потом заорал неожиданно, громко, с петухом в верхах:

–    Мы все трусы!!!

К ним быстро подошел высокий широкоплечий мужчина. Если бы не усталая обвислость плеч и совершенно неспортивное брюшко сибарита, Павел Демьяныч мог бы утверждать, что узнал этого человека. Мужчина протянул мягкую руку, представился:

–    Володя. Маковский.

И тут же, не давая Коноплянову говорить, торопливо добавил:

–    Вам пора. Скорее.

Коноплянов поклонился и, резко развернувшись, почти побежал к выходу. В дверях он столкнулся с кем-то стремительным в черном, совсем не летнем плаще.

Опомнился Павел Демьяныч на улице. Луна теперь стояла почти в зените. Перед глазами, как в тумане, плавала вывеска с названием, потерявшим для Коноплянова какую-либо иносказательность. «Оставленные поэты». Июньское полнолуние! Павел Демьяныч попятился. «Никаких стихов! Никогда! Не из-за страха. Плевать на страх! Правильно сказал Александр Сергеевич – я не поэт!»

Его колотило. Вывеска, фонарь, Луна закружились, сливаясь в одну сплошную ленту. Он попытался за что-нибудь ухватиться и…

***

Павла Демьяныча трясли. Да, определенно трясли! Вот прямо так, как будто он не поэт, а какая-нибудь груша. Коноплянов дернулся. Тряска прекратилась. Но не прекратился официант. Он стоял, согнувшись, и глядел куда-то поверх Конопляновской головы.

–    Вам бы освежиться…

–    Приснится же такое! – Павел Демьяныч сунул официанту какие-то деньги и вышел на свежий воздух. Посмотрел на часы. Заполночь. Поискал мобилку – не нашел, проверил карманы. На такси не хватало.

Коноплянов постоял, прислонившись затылком к прохладной стене закрытого бара. Вздохнул. До утра далеко. Нужно идти. Вот только куда? Павел Демьяныч подумал и пошел направо. Но, сделав пару шагов, погрозил кому-то пальцем и, развернувшись, зашагал в обратную сторону. Луна, огромная, волнующая, светила Коноплянову в спину. Собственная тень корчилась под ногами, как будто намекая на что-то. Вот только на что? Сначала это раздражало, потом он привык. А потом настроение поменяло знак: Коноплянов, проворачивающий  раз за разом подробности своего сегодняшнего фиаско,  вдруг понял, как обойти Леву Сидорова.

Об авторе

---------------

Обсуждение

  1.    Елена Анохина,

    Дорогая Татьяна Геннадьевна! В который раз, с диким восторгом, читаю Ваше очередное произведение! Огромное СПАСИБО за многогранное творчество Ваше и возможность с ненасытной жадностью поглощать каждую строку. С уважением, Елена Анохина.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.