Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Владимир ВРУБЕЛЬ

Владимир Врубель

Почти десять лет живя в Германии, Владимир Абович по-прежнему ощущает себя севастопольцем и флотским офицером.

«Я ...

Читать далее

Сергей ГОРБАЧЕВ

Сергей Горбачев

Капитан 1 ранга запаса. Член Союза журналистов России. Председатель Союза журналистов Севастополя.

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Укус Скорпиона

детективный роман Укус Скорпиона

Автор:  Юрий АЛЕКСАНДРОВ
Жанр: Детективный роман
Серия: Современный детектив
Издательство: «Дельта»
Город: Севастополь
Год: 2011

Новое произведение севастопольского автора Ю.Н. Александрова «Укус Скорпиона» написано в жанре детективного романа. Помимо увлекательного сюжета, где главные герои ведут поиски преступной группировки во главе со Скорпионом, автор ставит проблему нравственного начала в человеке, утраченного в последнее время и подмененного алчностью и потребительским отношением к действительности, заложенным еще в советский период.

Отрывок из романа

...Глеб Кильчанов был журналистом от Бога. И не только потому, что Господь коснулся его темечка – Глеб сам сделал себя таковым. А началось это еще со школы, в классе седьмом, когда он входил в подростковый возраст. Именно тогда-то с ним и произошла беда. Если до этого он выглядел обаятельным мальчиком, которого хотелось погладить по головке, то теперь от него все отворачивались. В нем, как и у любого подростка произошли изменения, как с мозговыми извилинами, так и в физическом смысле. Особенно, эта «физика» отразились на лице. У Глеба со страшной силой вытянулся нос, благодаря которому он стал похож на Гоголя. Но, как ни странно, кличку великого писателя ему почему-то не приклеили, а обошлись коротким – «Киль».
Но Глеб не очень отчаивался. И даже не обиделся, когда прилипло такое прозвище. Хотя, чего уж лукавить, в душе он хотел, чтобы дразнили Гоголем – все-таки имя. А так и «кликуха» ни к черту, и рожа не подарок. Правда, с ребятами он всегда находил общий язык и редко кто из них замечал Глебовский изъян, а наоборот к нему тянулись, а наиболее близкие приятели считали его даже «ничего себе корешком». Зато он постоянно страдал от отсутствия женского внимания. Натура жаждала любви, и желательно романтичной, но, откуда ей взяться, если даже мало-мальски симпатичные девушки шарахались от него, как от прокаженного. Так он и жил несколько ущербным, пока однажды... Да, однажды Глеб решил стать великим писателям или, на худой конец, знаменитым журналистом, чтобы прославиться и доказать прекрасной половине человечества, что он не лыком шит и очень даже на многое способен. Вот тут-то Киль и обнаружил в себе талант словесника и стал пестовать его, решив для себя, мол, оно, то есть бабьё, еще пожалеет, а он с мрачной меланхоличностью, почти как Печорин, будет презирать их.
И началась битва за слово!
Сначала он проявил себя в школьной стенгазете, которую возглавил и которую в основном делал сам, если не считать художника Стаса Непутевого, человека не менее способного, чем Глеб.
Поначалу орган стенной печати отвечал всем требованиям политической жизни школы, и был под зорким контролем не только секретаря комсомольской организации, но и директора. Ничего лишнего: передовица к красной дате, рядом небольшие статейки, в которых клеймились нерадивые двоечники и пелись дифирамбы пятерочникам... И где-то на задворках Глеб публиковал заметки пикантного характера, типа, кто в кого был влюблен, кто кому насолил и почему, словом, понятно... К тому же эти корреспонденции были подкреплены не менее пикантными рисунками Непутевого. Именно эта информация больше всего привлекала школьников и вызывала разного характера толки. И все же газета оставалась сухой, как наждачная бумага, пылясь в огромном школьном коридоре.
Именно тогда Глеб понял, что традиционный подход к газете никого не устраивает, и в первую очередь его. Надо было кардинально менять ее лицо.
Посовещавшись со Стасом, он в скором времени начал выдавать такие материалы, что даже «задворки» не шли ни в какое сравнение, а школьное руководство только хваталось за голову. Да и было отчего…
Создатели стенгазеты знали почти все пороки своих сверстников и сверстниц. А коли так, то почему бы эти знания не обнародовать? И друзья рискнули. Теперь они рассказывали не про школьные дела, а освещали интимную жизнь сокашников, особенно доставалось скромницам с косичками и в белоснежных фартучках. Препарируя пером и кистью пороки этих девочек, авторы не ограничивали себя в выражениях, прибегая к самым едким лексическим оборотам и метафорам. И этот подход оправдал себя. Он вызвал такую эйфорию среди учащихся, что к газете было просто не протолкнуться. Но самым интересным моментом явилось то, что герои публикаций не предъявляли никаких счетов к создателям, а наоборот, оставались довольными, потому что теперь были на виду  и о них заговорила школа.
Пару или тройку номеров дирекция школы выдержала, потом наложила такой ценз на газету, что Глеб был вынужден уйти в отставку, уступив редакторское место комсомольским активистам.
И газета вновь обрела прежний статус – «наждачной» бумаги, без «задворок».
Оказавшись не у дел, а главное, лишившись самого важного – воспевания «слова», Глеб загрустил, да и Стас тоже. Чтобы творить, друзья начали искать выход из создавшегося положения. И он был найден. А помогли в их поиске сокашники. Они предложили издавать газету подпольно, а выносить на общее обозрение в туалетах – как мужских, так и женских, и через некоторое время первые номера уже украшали стены в отхожих местах. Тематика этих номеров стала намного обширней. Теперь школьники могли узнать ту или иную новость не только про себя, но и про учителей. Господи, что творилось в туалетах! Туда невозможно было ни пробиться, ни протиснуться…
Конечно, заварившийся сыр-бор не обошел стороной дирекцию школы. Она не могла смириться с таким положением вещей и в скором времени вынесла подпольщикам очередной самый жестокий ультиматум: или газета, или школа. Выбор есть выбор... На носу выпускной класс, аттестат зрелости, а главное, характеристика, без которой ты никто. И друзья утихомирились! А потом, надолго распрощались. Глеб поступил в Симферопольский университет, а Стас отправился в Одесское художественное училище.
Встретились они только после учебы. И то, чтобы вновь расстаться. Стас отбыл в Сибирь, на алтайские земли. Ну, а Глеба ждала городская газета, в которой он внештатно сотрудничал все годы, пока учился в «универе».
Его знали, ценили материалы, причем, всем редакционным гамузом, а не так: кому-то Киль пришелся по душе, а кому-то нет. А все потому, что любая продукция, выходящая из-под пера Глеба, имела своеобразный секрет или, если хотите, авторскую тайну. Эта тайна всегда цепляла читательский интерес и не ослабевала до тех пор, пока этот интерес не был удовлетворен. А про стилевую лексику и говорить нечего. Она отличалась конкретностью и образностью, допустимой рамками печатного органа, в данном случае – газеты. Но Глеб уже тогда подумывал о романе. И даже излагал на бумаге некоторые мысли. А  излагая их, чувствовал такой неограниченный простор для своего слова, что дух захватывало. Вот так-то!

Сказать, что он был политически подкован, – лучше вообще промолчать. Глеб был так далек от того, что творилось в верхах, как если бы приблизили русский язык к китайскому и попытались найти что-то общее между ними, хотя, вру, такие попытки постоянно делал на телевидении Михаил Задорнов и вроде бы успешно. Но то – Задорнов! Киль не был сатириком. Он представлял собой моралиста в лучшем понимании этого слова. А поэтому, все, что касалось этой стороны нашей повседневности, тут – да! Тут никуда не денешься... И Глеб с такой поразительной точностью и тонкостью клеймил  зарвавшихся гадов, пренебрегших его, Глебовой, моралью, что им становилось тошно. Причем, клеймил, не взирая ни на ранги, ни на должности. А в ответ на разоблачительные материалы неслись постоянные рекламации, в которых явно просматривались угрозы вплоть до физической расправы над журналистом.
Кто знает, чем бы закончилась эта перепалка, но тут грянула перестройка. Люди по-разному восприняли ее. И если борьба с пьянством почти не задела Киля, то кооперативное движение он принял с восторгом. И прежде всего потому, что это движение развязывало руки тем людям, которые хотели заняться предпринимательской деятельностью и быть независимыми от государственной опеки. Особенно на селе. Там бывшие передовики производства, имевшие за свой труд никому ненужные почетные грамоты, развернули такую деятельность, что в течение какого-то года забили магазины своей мясомолочной продукцией. Мало того, эта продукция имела и конкретные лица производителей. Их можно было увидеть на красивых упаковках этой самой продукции. Кстати, рекламную идею подал Глеб, когда вплотную занялся кооператорами и теперь пропадал на селе, обзаведясь там друзьями и товарищами. А почему бы и нет, если он постоянно пропагандировал их деятельность на газетных полосах.
Но не долго пировали и шиковали сельчане. Очень скоро их прибрали к рукам. Да и не только их, но и городских кооператоров. Нашлись те, кому не пришлась по душе деятельность предприимчивых людей. А поэтому всеми правдами и неправдами решили завладеть тем, что было создано этими честными людьми. Помимо налогов, которые оказались немыслимыми, на производителей обрушилась целая толпа прихлебателей и паразитов с уголовными замашками, именующих себя рэкетирами. А после Ельцинского переворота началось такое, что не приведи Господи – страна покатилась под откос…
К этому времени Глеб был женат и жил в квартире, которую выделила ему редакция, конечно, не без помощи городской управы, надеявшейся, что со временем журналист приструниться и будет лить воду на их мельницу.
Да, пару слов о жене Кильчанова. Эта перезревшая девица со следами былой красоты до того хитро охомутала Глеба, что он даже не успел опомниться, как оказался в мужьях. Она тихой сапой, будто мышка-норушка, прокралась в душу журналиста и, спекулируя на его морали, полностью подчинила себе, постепенно перерождаясь из мышки в самое настоящее крысиное отродье.
Ее перерождению способствовала хроническая зависть. И в первую очередь к мужу. Она никогда не принимала всерьез его как журналиста, считая любой материал неглубоким по сути и легким по изложению. А поэтому всячески охаивала Глеба, пытаясь направить его на путь истинный, считая, что такой путь свойственен только политическим обозревателям и людям, выносящим на суд читателя социальные проблемы в масштабах государства. А поскольку Глебу было наплевать, что там твориться в высоких кругах и в чем причина слаботекущего построения общества, то он этим и не занимался. Он прислушивался к гласу народа и к его насущным потребностям, особенно связанным с бытом и социальным благополучием простых людей.
Жена же почему-то возомнила себя великим драматургом и работала в жанре политического памфлета, начало которому положил Маяковский в своих пьесах, когда театр в его представлении являл собой «не отражающее зеркало, а увеличивающее стекло». Но, как известно, великий поэт прогорел с этим жанром, а жена Глеба попыталась возродить его, считая, что для этого есть все предпосылки. Может, они и были, может... Но никого не трогали, а уж тем более, не волновали, особенно театр, который пытался выжить любыми путями, устраивая порой на сцене такую порнографию, что не приведи Господи... Включать в репертуар какие-то памфлеты он никак не мог, постоянно возвращая автору одну пьесу за другой. И тогда жена Глеба, оставив мужа в покое, весь свой драматургический гнев обрушила на театр. Теперь ее перо выливало сплошную желчь и уничтожающий сарказм, на который, впрочем, никто не обращал внимания, разве что учредитель газетенки, в которой «пахала» жена Глеба. Да еще спонсор, в прошлом бездарный актер, а теперь успешный бизнесмен, сумевший разными темными путями сколотить начальный капиталец. Вот они-то и потешались вместе с автором «раздолбанных» рецензий на тот или иной спектакль.
И если эта газета удерживалась «на плаву», то совсем иначе обстояли дела с городским вестником. Он перестал быть востребованным. Потерявши лицо, вдруг, превратился в огромную рекламную простынь. В ней бесстыдным образом начали публиковаться объявления – кто умер,  кто родился, кто женился, у кого юбилей и прочее в этом роде. Здесь же можно было увидеть портреты «великих целителей», знахарей и колдунов, которые могли оказать любую помощь, чтобы стать здоровым и богатым. И многое, многое другое.
В такой газете Глеб не имел право работать. И он захлопнул за собой редакционную дверь.
Одно время перебивался подвернувшимися заработками, потом попробовал себя на стройке. Но и там дело не заладилось – здоровье не то.
А однажды, после неудачного хождения по городу в поисках все той же работы, он под конец дня неожиданно наткнулся на коллегу, который вел рекламную колонку в какой-то частной газетенке. Разговорились. Глеб пожаловался на страшную «непруху» с работой, и коллега пообещал что-нибудь подыскать для него, тут же обмолвившись, что при УВД создается печатный орган и туда требуются опытные журналисты.
Окрыленный приятной новостью Киль рванул домой, чтобы утешить свою крысу этой самой новостью. Но попасть в квартиру он не смог: почему-то не открывалась входная дверь. Тихо матерясь, он все возился и возился с замком, втыкаясь ключом и так и сяк... И вдруг понял: ему никогда не открыть дверь – замок другой. Значит, крыса решила выкурить его. Вот оно как – без ссор и скандалов, а тихо, мирно…
Глеб хотел устроить бучу и показать тихоне, где «раки зимуют», но тут же передумал. До него сразу дошло: делать этого никак нельзя, потому что крыса сейчас, притаившись, сидит или стоит за дверью с телефоном в руках, чтобы позвонить в милицию. Она с оптимистическим настроем ждет, когда же посыплются первые удары в дверь. И тогда…
«Нет, курва, не дождешься! – с торжествующей горечью подумал он и выдал сакраментальное: – Мы пойдем другим путем!» – Затем выплюнул на дверь скопившуюся горечь, вышел из подъезда.
Куда брести и что делать, он пока не зал. Но мысль четко билась в мозгу, просчитывая разные варианты. Конечно, можно было отправиться к родителям. Но туда он не хотел являться униженным и бесправным. На худой конец мог бы отправиться и к сельским кооператорам, с которыми до сих пор поддерживал связь. Наверняка они тоже бедствуют, но не настолько же, как Глеб – приняли бы... Но туда ехать – денег не хватит! И тут он ударил по лбу: «Господи! У меня же есть незабвенный друг Стас!.. Как же я мог о нем забыть?!»
Размышляя о художнике, Глеб вспомнил школьные годы, а заодно и мыкания друга по алтайским просторам. Его встречу с Шукшиным и написанном маслом портрете, где Василий Макарович был изображен служакой на Черноморском флоте, то есть в форменке и с развивающимися ленточками бескозырки. Но уже тогда в глазах будущего актера, режиссера и писателя читался трагизм и горьковатая складка в правом уголке губ. Этот портрет нравился Глебу, и он подолгу всматривался в него, когда наведывался к другу в мутные минуты жизни. Вот и теперь настала такая минута. С ней он и добирался до Стаса, который обитал в мастерской, служившей художнику и жилищем, поскольку тот вел холостятский образ жизни, давным-давно расставшись с супружницей, вешавший ему «рога».
В последнее время Непутевый не занимался творчеством. Оно никому не было нужным. Ему тоже приходилось бедствовать, но потом попал, как говориться, на золотую жилу. Кто-то из коллег предложил не ахти какой бизнес, зато высокооплачиваемый. Теперь Стас пахал на крутых. Те разрабатывали свои сюжеты, и художник со всей ответственность воплощал их в жизнь. В основном это были сценки из американских боевиков, где лилась потоками кровь, ломались челюсти и ребра, словом, ни в сказке сказать, ни пером описать...
Мастерская художника находилась на одной из заброшенных улиц города. Не менее заброшенными были и строения на ней, принадлежащие частным владельцам. Некоторые собственники по тем или иным причинам продали свои дома Художественному Фонду, в которых и ютились теперь мастера резца и кисти.
Была еще одна особенность этой улицы: она почти не освещалась, а поэтому отыскать нужный адрес в вечернее время считалось делом невозможным. Да и в дневное тоже не просто было это осуществить, поскольку номера строений перепутались так, что создавалось впечатление, будто их «нумеровал» человек в сильнейшем поддатии.
Стас оказался на месте. Он впустил друга, несказанно обрадовавшись. До этого малевал очередной заказ и был в таком творческом экстазе, что не скупился на краски, особенно налегая на желто-красную смесь, имитирующую кровавые лужи. С приходом друга творческий порыв тут же угас, возродясь в иной ипостаси. В какой, догадаться не трудно, потому что через каких-то десять-пятнадцать минут, мужики начали бражничать, вспоминая прожитые годы и удивляясь тому, что ни одному, ни другому не повезло с семьей.
Бражничество затянулось на целых пять дней. Конечно, они не только пили водку и закусывали, но еще и пытались что-то создавать. Стас, например, рисовал сатирические шаржи на местных руководителей, а Глеб придумывал злые эпиграммы на них.
Доставалось и бывшим женам. Но вспоминали приятели о них не то чтобы со злостью или негодованием, а, скорей, с теплым юмором, потешаясь над тем, какими же они были неприспособленными к семейной жизни и какие совершали ветреные поступки, будучи замужними. В таких случаях Глеб вынимал из кармана губную гармошку и принимался виртуозно наигрывать мелодии, отвечающие их удалому веселью...
Кстати, о гармошке. Инструмент оказался наследственным, и был привезен дедом из поверженной Германии в качестве трофея. Естественно, Глеб, никогда и ни под каким предлогом не расставался с гармоникой, имевшей двухсторонний музыкальный ряд. Она всегда была при нем и очень много разных превратностей претерпела вместе с хозяином. А был даже такой случай, когда гармошка выручила его от милицейских лап и отбаярила от «вытрезвителя». В этом заведении он оказался не по пьяни, хотя и был в небольшом поддатии. Но двум постовым ментам показалось иначе, и они, рьяно выполняя план по задержанию алкоголиков, доставили журналиста по назначению, тут же удалившись.
Обслуга «вытрезвителя» его обыскала и, наткнувшись на губную гармошку, уставилась на нее, как на какое-то заморское чудо. Кто-то спросил: играет ли он на ней. Глеб подтвердил, мол, да – играю. Тогда предложили чего-нибудь сбацать. И он, не раздумывая, сбацал, да так, что концерт затянулся почти на целый час. И тогда разомлевшая от классной игры необыкновенного «пациента» обслуга  отпустила журналиста на все четыре стороны.
И вот, наконец, наступило утро трезвости.
Господи, что это было за утро!
В мастерской висела глухая тишина, сродни паутине, которая заполонила все углы и закоулки мастерской. Именно на паутину сейчас пялился Глеб и еще на трепещущуюся муху, пытающуюся вырваться из паучьей западни.
«Мы похожи», – мрачно подумал Киль.
Он тоже находился в подвешенном состоянии, боясь шевельнутся, потому что если бы хоть чуть-чуть сделал движение, то последствия могли оказаться самыми непредсказуемыми. Это он понял, когда в голове мелькнула вышесказанная мысль – уж лучше б она не мелькала. А то пробудила такой приступ тошноты вместе с сильнейшим сердцебиением, что журналисту показалось: он умирает!
Именно в этот миг гнетущая тишина была разорвана грохотом входной двери и радостным восклицанием Непутевого:
– Вставай, алкаш, скорая помощь пришла! – и Стас засуетился вокруг стола. Он убрал «останки» прошлого пиршества, быстро разложил принесенную закуску и выставил бутылку водки. Свои действия он сопровождал говорильней вперемешку с какой-то мелодией. Глеб не вникал ни в его речи, а уж тем более в песнопения. Он по-прежнему прислушивался к себе без единой мысли в голове. Он боялся этих мыслей, хотя очень хотел, чтобы Стас заткнулся, да еще удивлялся, как он может? Неужели его не берет похмельный синдром?
– Хрен с тобой, – продолжал шуметь художник. – Раз тебе не в моготу, тогда я, так и быть, обслужу друга. – И тут же замер у топчана с рюмкой в одной руке и какой-то закусью в другой. – Вставайте, граф, вас ждут великие дела!
Глеб хотел отмахнуться, но, зная, что из этой затеи ничего не выйдет, только умоляюще закатил глаза, мол, не могу, не надо.
Художник понял друга, но в покое не оставил, а принялся горячо убеждать, что данная доза водки обязательно поставит на ноги.
Глеб, собрав всю волю в кулак, приоткрыл рот, чтобы выматериться, но Стас с ловкостью фокусника тут же влил обжигающую жидкость ему в рот.
Что было дальше, страшно сказать. Конечно, не вся водка попала по назначению, но оставшаяся часть сделала свое дело. Она сразу слегка затуманила мозги, которые отозвались рвотным рефлексом.
Киля выворачивало с такой силой, что ему казалось, будто этой экзекуции не будет конца. Но конец все-таки наступил. И как ни странно, вместе с ним пришло и небольшое облегчение.
Наконец, он пришел в себя, и мир заговорил с ним. Он встретил его гомерическим хохотом Стаса и ожившим шумом за окном. Невольно Глеб бросил взгляд на паутину с мухой и улыбнулся: паучьи козни не удались, мухе  освободилась.
«Значит, еще поживем», – с оптимизмом подумал он и двинулся к столу, за которым уже сидел отсмеявшийся Стас и разливал в «стаканидзе» водку.
– Теперь, пойдет легче, – сказал он, протягивая емкость.
– Думаешь?
– А то! – заверил художник, сожалея: – Не знал я, что у тебя первый запой… Лучше б знал. А так… Ну, бывай, поехали. Не боись, теперь обязательно полегчает. И больше – ни, ни!
Глеб молча выпил. И принялся пережевывать банан, прислушиваясь: прижилась эта зараза или как? К счастью, да, организм принял и теперь требовал, чтобы его насыщали. И Глеб, не раздумывая, набросился на закуску. А Стас с интересом смотрел на него и завидовал, потому что самого ни капельки не тянуло на жрачку.
– Как там, на улице? – первое, о чем спросил Киль друга.
– А никак, – отозвался художник. – Осень... Хотелось бы взять этюдник – пора-то какая!.. Но меня ждет вон та кровопролитная бойня, – и кивнул на мольберт с подрамником. – Надо будет к вечеру закончить... Так что пьянству бой! – Потом включил «тефаль», чтобы вскипятить воду для кофе.
– А какие еще новости? – продолжал пытать Глеб, хотя вопросы он задавал чисто риторически, набивая рот закуской.
– О, есть одна! – вдруг вспомнил Глеб. – Вчера на Приморском бульваре грохнули какого-то парня... Говорят, насмерть.
– И кто тебе трепанул?
– Алкаши из «наливайки».
«Тефаль» вскипел. И Стас принялся разливать кофе с аппетитным запахом.
– Сейчас напиток сделает свое дело: даст осадок, и ты будешь, как новенький. – И вдруг: – Да и работу мы тебе подыщем.
И в это время раздался телефонный звонок.
– Кого это нелегкая, – буркнул Стас, поднимая трубку. Он выслушал то, что было сообщено с другого конца провода. А выслушав, протянул трубку Глебу: – Это тебе… Милиция!
– Что? – выпучил Киль глаза. – Неужели моя крыса что-то такое затеяла и настучала ментам?
Он приложил трубу к уху и слушал ее гораздо дольше, чем Непутевый, изредка кивая головой.
– Ну? – нетерпеливо спросил Стас немного ошалевшего Глеба после телефонного разговора, хотя какой там к черту разговор... – Вещай!
– Меня приглашают на беседу... – Киль тупо соображал, продолжая находиться в шоке, да к тому же в посталкогольном. А тут еще Стас подкинул остроту:
– По поводу вчерашнего убийства? – и поперхнулся кофе.
– Да катись куда подальше! – не на шутку взъярился Глеб. – Мне предлагают работу в газете, понял? Ра-бо-ту!.. Где я, возможно, буду вести колонку криминальной хроники. Возможно… Давнишняя моя мечта.
– Погоди, а как они вычислили, что ты у меня? – недоуменно спросил Стас.
– Спроси что-нибудь полегче, – отмахнулся Глеб. – Неужели непонятно – это ж ми-ли-ция!.. Они черта с дьяволом найдут, если захотят...
– Да-а... Тут ты прав. – И Стас почесал затылок. – И  что ты намерен делать?
– Не знаю... Но на беседу ждут через пару часов... Сколько сейчас?.. Господи, а я в таком виде! – и словно загнанный зверь начал метаться по мастерской.
– Уймись! – донеслось из закутка. – У меня есть возможность упаковать тебя по всем статьям. Успокойся, выпей кофе. И приступай к бритью... И не очень страдай по поводу мордени: мы ее сейчас разгладим…
«С морденью – ладно, – подумал Глеб, – а вот как быть с глазами: их не выгладишь и не побреешь…» – и принялся приводить эту «мордень» в порядок.
Пока брился, потом отпаривал лицо, наконец, появился и Стас.
– Вот, примерь... Я думаю, будет впору, – и бросил на кресло джинсовые брюки и вельветовый пиджак. – Только с возвратом, хотя… Ты, где намерен кантоваться, пока будешь утрясать развод? К родителям поедешь или как?
Нет, туда он пока не ходок, так Глеб решил сразу, ставши на неопределенный срок бомжем, а поэтому сам по себе напрашивался вывод: надо пока перебиться у Стаса, о чем и сообщил ему.
– Тогда, порядок, – сразу оживился художник и даже потер ладони.
– Но ты не шибко радуйся, – приструнил его Глеб. – Больше никакой пьяни!.. Займемся делом. И я беру над тобой шефство. Понял?
Стас уныло согласился.
К этому времени журналист экипировался, привел себя в надлежащий вид и теперь созерцал свое отражение в зеркале, пережевывая какую-то гадость, якобы отбивающую алкогольное амбре.
– Все бы ничего... Но нос, гадство, выдает! – и тронул пальцами сопатку, потирая ее. – Как думаешь?
Но Непутевый молчал. Он весь был в картине, предназначающейся крутым парням.
Александров Ю.Н. Укус Скорпиона: Детективный роман.  – Севастополь: Издательство «Дельта», 2011. – 372 с.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.