Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Борис НИКОЛЬСКИЙ

Борис НИКОЛЬСКИЙ

Капитаном 2 ранга запаса. Действительный член Русского Исторического общества и Российского историко-родословного общества.

Автор серии изданий ...

Читать далее

Андрей АГАРКОВ

Андрей Агарков, поэт

Член Союза писателей России.  Член Национального Союза писателей Украины.  Лауреат городской литературной премии ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Укус Скорпиона

детективный роман Укус Скорпиона

Автор:  Юрий АЛЕКСАНДРОВ
Жанр: Детективный роман
Серия: Современный детектив
Издательство: «Дельта»
Город: Севастополь
Год: 2011

Новое произведение севастопольского автора Ю.Н. Александрова «Укус Скорпиона» написано в жанре детективного романа. Помимо увлекательного сюжета, где главные герои ведут поиски преступной группировки во главе со Скорпионом, автор ставит проблему нравственного начала в человеке, утраченного в последнее время и подмененного алчностью и потребительским отношением к действительности, заложенным еще в советский период.

Отрывок из романа

...Глеб Кильчанов был журналистом от Бога. И не только потому, что Господь коснулся его темечка – Глеб сам сделал себя таковым. А началось это еще со школы, в классе седьмом, когда он входил в подростковый возраст. Именно тогда-то с ним и произошла беда. Если до этого он выглядел обаятельным мальчиком, которого хотелось погладить по головке, то теперь от него все отворачивались. В нем, как и у любого подростка произошли изменения, как с мозговыми извилинами, так и в физическом смысле. Особенно, эта «физика» отразились на лице. У Глеба со страшной силой вытянулся нос, благодаря которому он стал похож на Гоголя. Но, как ни странно, кличку великого писателя ему почему-то не приклеили, а обошлись коротким – «Киль».
Но Глеб не очень отчаивался. И даже не обиделся, когда прилипло такое прозвище. Хотя, чего уж лукавить, в душе он хотел, чтобы дразнили Гоголем – все-таки имя. А так и «кликуха» ни к черту, и рожа не подарок. Правда, с ребятами он всегда находил общий язык и редко кто из них замечал Глебовский изъян, а наоборот к нему тянулись, а наиболее близкие приятели считали его даже «ничего себе корешком». Зато он постоянно страдал от отсутствия женского внимания. Натура жаждала любви, и желательно романтичной, но, откуда ей взяться, если даже мало-мальски симпатичные девушки шарахались от него, как от прокаженного. Так он и жил несколько ущербным, пока однажды... Да, однажды Глеб решил стать великим писателям или, на худой конец, знаменитым журналистом, чтобы прославиться и доказать прекрасной половине человечества, что он не лыком шит и очень даже на многое способен. Вот тут-то Киль и обнаружил в себе талант словесника и стал пестовать его, решив для себя, мол, оно, то есть бабьё, еще пожалеет, а он с мрачной меланхоличностью, почти как Печорин, будет презирать их.
И началась битва за слово!
Сначала он проявил себя в школьной стенгазете, которую возглавил и которую в основном делал сам, если не считать художника Стаса Непутевого, человека не менее способного, чем Глеб.
Поначалу орган стенной печати отвечал всем требованиям политической жизни школы, и был под зорким контролем не только секретаря комсомольской организации, но и директора. Ничего лишнего: передовица к красной дате, рядом небольшие статейки, в которых клеймились нерадивые двоечники и пелись дифирамбы пятерочникам... И где-то на задворках Глеб публиковал заметки пикантного характера, типа, кто в кого был влюблен, кто кому насолил и почему, словом, понятно... К тому же эти корреспонденции были подкреплены не менее пикантными рисунками Непутевого. Именно эта информация больше всего привлекала школьников и вызывала разного характера толки. И все же газета оставалась сухой, как наждачная бумага, пылясь в огромном школьном коридоре.
Именно тогда Глеб понял, что традиционный подход к газете никого не устраивает, и в первую очередь его. Надо было кардинально менять ее лицо.
Посовещавшись со Стасом, он в скором времени начал выдавать такие материалы, что даже «задворки» не шли ни в какое сравнение, а школьное руководство только хваталось за голову. Да и было отчего…
Создатели стенгазеты знали почти все пороки своих сверстников и сверстниц. А коли так, то почему бы эти знания не обнародовать? И друзья рискнули. Теперь они рассказывали не про школьные дела, а освещали интимную жизнь сокашников, особенно доставалось скромницам с косичками и в белоснежных фартучках. Препарируя пером и кистью пороки этих девочек, авторы не ограничивали себя в выражениях, прибегая к самым едким лексическим оборотам и метафорам. И этот подход оправдал себя. Он вызвал такую эйфорию среди учащихся, что к газете было просто не протолкнуться. Но самым интересным моментом явилось то, что герои публикаций не предъявляли никаких счетов к создателям, а наоборот, оставались довольными, потому что теперь были на виду  и о них заговорила школа.
Пару или тройку номеров дирекция школы выдержала, потом наложила такой ценз на газету, что Глеб был вынужден уйти в отставку, уступив редакторское место комсомольским активистам.
И газета вновь обрела прежний статус – «наждачной» бумаги, без «задворок».
Оказавшись не у дел, а главное, лишившись самого важного – воспевания «слова», Глеб загрустил, да и Стас тоже. Чтобы творить, друзья начали искать выход из создавшегося положения. И он был найден. А помогли в их поиске сокашники. Они предложили издавать газету подпольно, а выносить на общее обозрение в туалетах – как мужских, так и женских, и через некоторое время первые номера уже украшали стены в отхожих местах. Тематика этих номеров стала намного обширней. Теперь школьники могли узнать ту или иную новость не только про себя, но и про учителей. Господи, что творилось в туалетах! Туда невозможно было ни пробиться, ни протиснуться…
Конечно, заварившийся сыр-бор не обошел стороной дирекцию школы. Она не могла смириться с таким положением вещей и в скором времени вынесла подпольщикам очередной самый жестокий ультиматум: или газета, или школа. Выбор есть выбор... На носу выпускной класс, аттестат зрелости, а главное, характеристика, без которой ты никто. И друзья утихомирились! А потом, надолго распрощались. Глеб поступил в Симферопольский университет, а Стас отправился в Одесское художественное училище.
Встретились они только после учебы. И то, чтобы вновь расстаться. Стас отбыл в Сибирь, на алтайские земли. Ну, а Глеба ждала городская газета, в которой он внештатно сотрудничал все годы, пока учился в «универе».
Его знали, ценили материалы, причем, всем редакционным гамузом, а не так: кому-то Киль пришелся по душе, а кому-то нет. А все потому, что любая продукция, выходящая из-под пера Глеба, имела своеобразный секрет или, если хотите, авторскую тайну. Эта тайна всегда цепляла читательский интерес и не ослабевала до тех пор, пока этот интерес не был удовлетворен. А про стилевую лексику и говорить нечего. Она отличалась конкретностью и образностью, допустимой рамками печатного органа, в данном случае – газеты. Но Глеб уже тогда подумывал о романе. И даже излагал на бумаге некоторые мысли. А  излагая их, чувствовал такой неограниченный простор для своего слова, что дух захватывало. Вот так-то!

Сказать, что он был политически подкован, – лучше вообще промолчать. Глеб был так далек от того, что творилось в верхах, как если бы приблизили русский язык к китайскому и попытались найти что-то общее между ними, хотя, вру, такие попытки постоянно делал на телевидении Михаил Задорнов и вроде бы успешно. Но то – Задорнов! Киль не был сатириком. Он представлял собой моралиста в лучшем понимании этого слова. А поэтому, все, что касалось этой стороны нашей повседневности, тут – да! Тут никуда не денешься... И Глеб с такой поразительной точностью и тонкостью клеймил  зарвавшихся гадов, пренебрегших его, Глебовой, моралью, что им становилось тошно. Причем, клеймил, не взирая ни на ранги, ни на должности. А в ответ на разоблачительные материалы неслись постоянные рекламации, в которых явно просматривались угрозы вплоть до физической расправы над журналистом.
Кто знает, чем бы закончилась эта перепалка, но тут грянула перестройка. Люди по-разному восприняли ее. И если борьба с пьянством почти не задела Киля, то кооперативное движение он принял с восторгом. И прежде всего потому, что это движение развязывало руки тем людям, которые хотели заняться предпринимательской деятельностью и быть независимыми от государственной опеки. Особенно на селе. Там бывшие передовики производства, имевшие за свой труд никому ненужные почетные грамоты, развернули такую деятельность, что в течение какого-то года забили магазины своей мясомолочной продукцией. Мало того, эта продукция имела и конкретные лица производителей. Их можно было увидеть на красивых упаковках этой самой продукции. Кстати, рекламную идею подал Глеб, когда вплотную занялся кооператорами и теперь пропадал на селе, обзаведясь там друзьями и товарищами. А почему бы и нет, если он постоянно пропагандировал их деятельность на газетных полосах.
Но не долго пировали и шиковали сельчане. Очень скоро их прибрали к рукам. Да и не только их, но и городских кооператоров. Нашлись те, кому не пришлась по душе деятельность предприимчивых людей. А поэтому всеми правдами и неправдами решили завладеть тем, что было создано этими честными людьми. Помимо налогов, которые оказались немыслимыми, на производителей обрушилась целая толпа прихлебателей и паразитов с уголовными замашками, именующих себя рэкетирами. А после Ельцинского переворота началось такое, что не приведи Господи – страна покатилась под откос…
К этому времени Глеб был женат и жил в квартире, которую выделила ему редакция, конечно, не без помощи городской управы, надеявшейся, что со временем журналист приструниться и будет лить воду на их мельницу.
Да, пару слов о жене Кильчанова. Эта перезревшая девица со следами былой красоты до того хитро охомутала Глеба, что он даже не успел опомниться, как оказался в мужьях. Она тихой сапой, будто мышка-норушка, прокралась в душу журналиста и, спекулируя на его морали, полностью подчинила себе, постепенно перерождаясь из мышки в самое настоящее крысиное отродье.
Ее перерождению способствовала хроническая зависть. И в первую очередь к мужу. Она никогда не принимала всерьез его как журналиста, считая любой материал неглубоким по сути и легким по изложению. А поэтому всячески охаивала Глеба, пытаясь направить его на путь истинный, считая, что такой путь свойственен только политическим обозревателям и людям, выносящим на суд читателя социальные проблемы в масштабах государства. А поскольку Глебу было наплевать, что там твориться в высоких кругах и в чем причина слаботекущего построения общества, то он этим и не занимался. Он прислушивался к гласу народа и к его насущным потребностям, особенно связанным с бытом и социальным благополучием простых людей.
Жена же почему-то возомнила себя великим драматургом и работала в жанре политического памфлета, начало которому положил Маяковский в своих пьесах, когда театр в его представлении являл собой «не отражающее зеркало, а увеличивающее стекло». Но, как известно, великий поэт прогорел с этим жанром, а жена Глеба попыталась возродить его, считая, что для этого есть все предпосылки. Может, они и были, может... Но никого не трогали, а уж тем более, не волновали, особенно театр, который пытался выжить любыми путями, устраивая порой на сцене такую порнографию, что не приведи Господи... Включать в репертуар какие-то памфлеты он никак не мог, постоянно возвращая автору одну пьесу за другой. И тогда жена Глеба, оставив мужа в покое, весь свой драматургический гнев обрушила на театр. Теперь ее перо выливало сплошную желчь и уничтожающий сарказм, на который, впрочем, никто не обращал внимания, разве что учредитель газетенки, в которой «пахала» жена Глеба. Да еще спонсор, в прошлом бездарный актер, а теперь успешный бизнесмен, сумевший разными темными путями сколотить начальный капиталец. Вот они-то и потешались вместе с автором «раздолбанных» рецензий на тот или иной спектакль.
И если эта газета удерживалась «на плаву», то совсем иначе обстояли дела с городским вестником. Он перестал быть востребованным. Потерявши лицо, вдруг, превратился в огромную рекламную простынь. В ней бесстыдным образом начали публиковаться объявления – кто умер,  кто родился, кто женился, у кого юбилей и прочее в этом роде. Здесь же можно было увидеть портреты «великих целителей», знахарей и колдунов, которые могли оказать любую помощь, чтобы стать здоровым и богатым. И многое, многое другое.
В такой газете Глеб не имел право работать. И он захлопнул за собой редакционную дверь.
Одно время перебивался подвернувшимися заработками, потом попробовал себя на стройке. Но и там дело не заладилось – здоровье не то.
А однажды, после неудачного хождения по городу в поисках все той же работы, он под конец дня неожиданно наткнулся на коллегу, который вел рекламную колонку в какой-то частной газетенке. Разговорились. Глеб пожаловался на страшную «непруху» с работой, и коллега пообещал что-нибудь подыскать для него, тут же обмолвившись, что при УВД создается печатный орган и туда требуются опытные журналисты.
Окрыленный приятной новостью Киль рванул домой, чтобы утешить свою крысу этой самой новостью. Но попасть в квартиру он не смог: почему-то не открывалась входная дверь. Тихо матерясь, он все возился и возился с замком, втыкаясь ключом и так и сяк... И вдруг понял: ему никогда не открыть дверь – замок другой. Значит, крыса решила выкурить его. Вот оно как – без ссор и скандалов, а тихо, мирно…
Глеб хотел устроить бучу и показать тихоне, где «раки зимуют», но тут же передумал. До него сразу дошло: делать этого никак нельзя, потому что крыса сейчас, притаившись, сидит или стоит за дверью с телефоном в руках, чтобы позвонить в милицию. Она с оптимистическим настроем ждет, когда же посыплются первые удары в дверь. И тогда…
«Нет, курва, не дождешься! – с торжествующей горечью подумал он и выдал сакраментальное: – Мы пойдем другим путем!» – Затем выплюнул на дверь скопившуюся горечь, вышел из подъезда.
Куда брести и что делать, он пока не зал. Но мысль четко билась в мозгу, просчитывая разные варианты. Конечно, можно было отправиться к родителям. Но туда он не хотел являться униженным и бесправным. На худой конец мог бы отправиться и к сельским кооператорам, с которыми до сих пор поддерживал связь. Наверняка они тоже бедствуют, но не настолько же, как Глеб – приняли бы... Но туда ехать – денег не хватит! И тут он ударил по лбу: «Господи! У меня же есть незабвенный друг Стас!.. Как же я мог о нем забыть?!»
Размышляя о художнике, Глеб вспомнил школьные годы, а заодно и мыкания друга по алтайским просторам. Его встречу с Шукшиным и написанном маслом портрете, где Василий Макарович был изображен служакой на Черноморском флоте, то есть в форменке и с развивающимися ленточками бескозырки. Но уже тогда в глазах будущего актера, режиссера и писателя читался трагизм и горьковатая складка в правом уголке губ. Этот портрет нравился Глебу, и он подолгу всматривался в него, когда наведывался к другу в мутные минуты жизни. Вот и теперь настала такая минута. С ней он и добирался до Стаса, который обитал в мастерской, служившей художнику и жилищем, поскольку тот вел холостятский образ жизни, давным-давно расставшись с супружницей, вешавший ему «рога».
В последнее время Непутевый не занимался творчеством. Оно никому не было нужным. Ему тоже приходилось бедствовать, но потом попал, как говориться, на золотую жилу. Кто-то из коллег предложил не ахти какой бизнес, зато высокооплачиваемый. Теперь Стас пахал на крутых. Те разрабатывали свои сюжеты, и художник со всей ответственность воплощал их в жизнь. В основном это были сценки из американских боевиков, где лилась потоками кровь, ломались челюсти и ребра, словом, ни в сказке сказать, ни пером описать...
Мастерская художника находилась на одной из заброшенных улиц города. Не менее заброшенными были и строения на ней, принадлежащие частным владельцам. Некоторые собственники по тем или иным причинам продали свои дома Художественному Фонду, в которых и ютились теперь мастера резца и кисти.
Была еще одна особенность этой улицы: она почти не освещалась, а поэтому отыскать нужный адрес в вечернее время считалось делом невозможным. Да и в дневное тоже не просто было это осуществить, поскольку номера строений перепутались так, что создавалось впечатление, будто их «нумеровал» человек в сильнейшем поддатии.
Стас оказался на месте. Он впустил друга, несказанно обрадовавшись. До этого малевал очередной заказ и был в таком творческом экстазе, что не скупился на краски, особенно налегая на желто-красную смесь, имитирующую кровавые лужи. С приходом друга творческий порыв тут же угас, возродясь в иной ипостаси. В какой, догадаться не трудно, потому что через каких-то десять-пятнадцать минут, мужики начали бражничать, вспоминая прожитые годы и удивляясь тому, что ни одному, ни другому не повезло с семьей.
Бражничество затянулось на целых пять дней. Конечно, они не только пили водку и закусывали, но еще и пытались что-то создавать. Стас, например, рисовал сатирические шаржи на местных руководителей, а Глеб придумывал злые эпиграммы на них.
Доставалось и бывшим женам. Но вспоминали приятели о них не то чтобы со злостью или негодованием, а, скорей, с теплым юмором, потешаясь над тем, какими же они были неприспособленными к семейной жизни и какие совершали ветреные поступки, будучи замужними. В таких случаях Глеб вынимал из кармана губную гармошку и принимался виртуозно наигрывать мелодии, отвечающие их удалому веселью...
Кстати, о гармошке. Инструмент оказался наследственным, и был привезен дедом из поверженной Германии в качестве трофея. Естественно, Глеб, никогда и ни под каким предлогом не расставался с гармоникой, имевшей двухсторонний музыкальный ряд. Она всегда была при нем и очень много разных превратностей претерпела вместе с хозяином. А был даже такой случай, когда гармошка выручила его от милицейских лап и отбаярила от «вытрезвителя». В этом заведении он оказался не по пьяни, хотя и был в небольшом поддатии. Но двум постовым ментам показалось иначе, и они, рьяно выполняя план по задержанию алкоголиков, доставили журналиста по назначению, тут же удалившись.
Обслуга «вытрезвителя» его обыскала и, наткнувшись на губную гармошку, уставилась на нее, как на какое-то заморское чудо. Кто-то спросил: играет ли он на ней. Глеб подтвердил, мол, да – играю. Тогда предложили чего-нибудь сбацать. И он, не раздумывая, сбацал, да так, что концерт затянулся почти на целый час. И тогда разомлевшая от классной игры необыкновенного «пациента» обслуга  отпустила журналиста на все четыре стороны.
И вот, наконец, наступило утро трезвости.
Господи, что это было за утро!
В мастерской висела глухая тишина, сродни паутине, которая заполонила все углы и закоулки мастерской. Именно на паутину сейчас пялился Глеб и еще на трепещущуюся муху, пытающуюся вырваться из паучьей западни.
«Мы похожи», – мрачно подумал Киль.
Он тоже находился в подвешенном состоянии, боясь шевельнутся, потому что если бы хоть чуть-чуть сделал движение, то последствия могли оказаться самыми непредсказуемыми. Это он понял, когда в голове мелькнула вышесказанная мысль – уж лучше б она не мелькала. А то пробудила такой приступ тошноты вместе с сильнейшим сердцебиением, что журналисту показалось: он умирает!
Именно в этот миг гнетущая тишина была разорвана грохотом входной двери и радостным восклицанием Непутевого:
– Вставай, алкаш, скорая помощь пришла! – и Стас засуетился вокруг стола. Он убрал «останки» прошлого пиршества, быстро разложил принесенную закуску и выставил бутылку водки. Свои действия он сопровождал говорильней вперемешку с какой-то мелодией. Глеб не вникал ни в его речи, а уж тем более в песнопения. Он по-прежнему прислушивался к себе без единой мысли в голове. Он боялся этих мыслей, хотя очень хотел, чтобы Стас заткнулся, да еще удивлялся, как он может? Неужели его не берет похмельный синдром?
– Хрен с тобой, – продолжал шуметь художник. – Раз тебе не в моготу, тогда я, так и быть, обслужу друга. – И тут же замер у топчана с рюмкой в одной руке и какой-то закусью в другой. – Вставайте, граф, вас ждут великие дела!
Глеб хотел отмахнуться, но, зная, что из этой затеи ничего не выйдет, только умоляюще закатил глаза, мол, не могу, не надо.
Художник понял друга, но в покое не оставил, а принялся горячо убеждать, что данная доза водки обязательно поставит на ноги.
Глеб, собрав всю волю в кулак, приоткрыл рот, чтобы выматериться, но Стас с ловкостью фокусника тут же влил обжигающую жидкость ему в рот.
Что было дальше, страшно сказать. Конечно, не вся водка попала по назначению, но оставшаяся часть сделала свое дело. Она сразу слегка затуманила мозги, которые отозвались рвотным рефлексом.
Киля выворачивало с такой силой, что ему казалось, будто этой экзекуции не будет конца. Но конец все-таки наступил. И как ни странно, вместе с ним пришло и небольшое облегчение.
Наконец, он пришел в себя, и мир заговорил с ним. Он встретил его гомерическим хохотом Стаса и ожившим шумом за окном. Невольно Глеб бросил взгляд на паутину с мухой и улыбнулся: паучьи козни не удались, мухе  освободилась.
«Значит, еще поживем», – с оптимизмом подумал он и двинулся к столу, за которым уже сидел отсмеявшийся Стас и разливал в «стаканидзе» водку.
– Теперь, пойдет легче, – сказал он, протягивая емкость.
– Думаешь?
– А то! – заверил художник, сожалея: – Не знал я, что у тебя первый запой… Лучше б знал. А так… Ну, бывай, поехали. Не боись, теперь обязательно полегчает. И больше – ни, ни!
Глеб молча выпил. И принялся пережевывать банан, прислушиваясь: прижилась эта зараза или как? К счастью, да, организм принял и теперь требовал, чтобы его насыщали. И Глеб, не раздумывая, набросился на закуску. А Стас с интересом смотрел на него и завидовал, потому что самого ни капельки не тянуло на жрачку.
– Как там, на улице? – первое, о чем спросил Киль друга.
– А никак, – отозвался художник. – Осень... Хотелось бы взять этюдник – пора-то какая!.. Но меня ждет вон та кровопролитная бойня, – и кивнул на мольберт с подрамником. – Надо будет к вечеру закончить... Так что пьянству бой! – Потом включил «тефаль», чтобы вскипятить воду для кофе.
– А какие еще новости? – продолжал пытать Глеб, хотя вопросы он задавал чисто риторически, набивая рот закуской.
– О, есть одна! – вдруг вспомнил Глеб. – Вчера на Приморском бульваре грохнули какого-то парня... Говорят, насмерть.
– И кто тебе трепанул?
– Алкаши из «наливайки».
«Тефаль» вскипел. И Стас принялся разливать кофе с аппетитным запахом.
– Сейчас напиток сделает свое дело: даст осадок, и ты будешь, как новенький. – И вдруг: – Да и работу мы тебе подыщем.
И в это время раздался телефонный звонок.
– Кого это нелегкая, – буркнул Стас, поднимая трубку. Он выслушал то, что было сообщено с другого конца провода. А выслушав, протянул трубку Глебу: – Это тебе… Милиция!
– Что? – выпучил Киль глаза. – Неужели моя крыса что-то такое затеяла и настучала ментам?
Он приложил трубу к уху и слушал ее гораздо дольше, чем Непутевый, изредка кивая головой.
– Ну? – нетерпеливо спросил Стас немного ошалевшего Глеба после телефонного разговора, хотя какой там к черту разговор... – Вещай!
– Меня приглашают на беседу... – Киль тупо соображал, продолжая находиться в шоке, да к тому же в посталкогольном. А тут еще Стас подкинул остроту:
– По поводу вчерашнего убийства? – и поперхнулся кофе.
– Да катись куда подальше! – не на шутку взъярился Глеб. – Мне предлагают работу в газете, понял? Ра-бо-ту!.. Где я, возможно, буду вести колонку криминальной хроники. Возможно… Давнишняя моя мечта.
– Погоди, а как они вычислили, что ты у меня? – недоуменно спросил Стас.
– Спроси что-нибудь полегче, – отмахнулся Глеб. – Неужели непонятно – это ж ми-ли-ция!.. Они черта с дьяволом найдут, если захотят...
– Да-а... Тут ты прав. – И Стас почесал затылок. – И  что ты намерен делать?
– Не знаю... Но на беседу ждут через пару часов... Сколько сейчас?.. Господи, а я в таком виде! – и словно загнанный зверь начал метаться по мастерской.
– Уймись! – донеслось из закутка. – У меня есть возможность упаковать тебя по всем статьям. Успокойся, выпей кофе. И приступай к бритью... И не очень страдай по поводу мордени: мы ее сейчас разгладим…
«С морденью – ладно, – подумал Глеб, – а вот как быть с глазами: их не выгладишь и не побреешь…» – и принялся приводить эту «мордень» в порядок.
Пока брился, потом отпаривал лицо, наконец, появился и Стас.
– Вот, примерь... Я думаю, будет впору, – и бросил на кресло джинсовые брюки и вельветовый пиджак. – Только с возвратом, хотя… Ты, где намерен кантоваться, пока будешь утрясать развод? К родителям поедешь или как?
Нет, туда он пока не ходок, так Глеб решил сразу, ставши на неопределенный срок бомжем, а поэтому сам по себе напрашивался вывод: надо пока перебиться у Стаса, о чем и сообщил ему.
– Тогда, порядок, – сразу оживился художник и даже потер ладони.
– Но ты не шибко радуйся, – приструнил его Глеб. – Больше никакой пьяни!.. Займемся делом. И я беру над тобой шефство. Понял?
Стас уныло согласился.
К этому времени журналист экипировался, привел себя в надлежащий вид и теперь созерцал свое отражение в зеркале, пережевывая какую-то гадость, якобы отбивающую алкогольное амбре.
– Все бы ничего... Но нос, гадство, выдает! – и тронул пальцами сопатку, потирая ее. – Как думаешь?
Но Непутевый молчал. Он весь был в картине, предназначающейся крутым парням.
Александров Ю.Н. Укус Скорпиона: Детективный роман.  – Севастополь: Издательство «Дельта», 2011. – 372 с.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.