Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Вячеслав ТУЖИЛИН

Вячеслав Тужилин

Вячеслав Николаевич Тужилин родился в 1952 году в Порт-Артуре,  закончил Севастопольский приборостроительный институт ...

Читать далее

Ольга ЗОЛОТОКРЫЛЬЦЕВА

Ольга Золотокрыльцева

Поэт, член Союза писателей Украины. Лауреат городской литературной премии им. Л. Толстого. Лауреат ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Валентина ХОДОС. Севастопольские акации

Ходос. Севастопольская акация. Быль

Быль

Севастополь – город-воин, город-герой, исток и душа нашего православия, гордость и форпост русского духа на Чёрном море! Ты пережил две жесточайшие обороны и выдержал их, не склонив своей головы, о чём поётся в наших гимнах и песнях, рассказывается в кинофильмах и на страницах книг. Вот и я захотела пополнить его героическую копилку рассказом о четырёх севастопольских акациях, посаженных перед войной на месте, где сейчас находится служебный вход театра имени Луначарского.

История этих обожжённых военных акаций, всегда навевала мне воспоминания о встрече, происшедшей со мной в канун празднования 35-летия освобождения Севастополя от фашистских захватчиков.

Луначарцы подготовили к предстоящей дате премьеру по уже нашумевшему в стране произведению Юрия Бондарева «Берег». И я с группой работников культуры Крыма приехала на просмотр этого спектакля в Севастополь.

Ещё тогда я обратила внимание на удивительную часть проспекта Нахимова между гостиницей «Севастополь» и театром, которое станет через некоторое время для меня одним из самых близких и дорогих мест Севастополя, где и находились те четыре обожжённые войной севастопольские акации.

С одной стороны внешний рейд и огромный Обелиск на мысе Хрустальном, а с другой стороны – широко известный Синопский спуск, одна из славных страниц истории города. Как известно, в ноябре одна тысяча восемьсот пятьдесят третьего года эскадра Черноморского флота под командованием вице-адмирала Павла Степановича Нахимова наголову разгромила турецкую эскадру в Синопской бухте. В память об этом историческом событии и была названа одна из главных, самых протяжённых и красивейших лестниц города – Синопским спуском.

Одна из акаций уже в то время была подрезана, лишь молодая ветвь буйно тянулась вверх. Вторая клонилась к первой. Третья и четвёртая акации, те, что ближе к морю, смотрели на бухту, на Обелиск, взметнувшийся на пятидесятипяти метровую высоту (символическое сочетание штыка и паруса в честь города-героя Севастополя), хорошо просматриваемый с суши и с моря. Вот одна из этих близких к морю акаций как-то сразу прикипела к сердцу и вскоре после моего переезда в Севастополь  стала верной и доброй подругой.

Эта добрая подруга, у которой даже количество стволов было тяжело сходу сосчитать, будто несколько акаций соединились вместе и говорят, что будут жить здесь вечно, заняла в моей жизни, к тому же, важное место.

Под этой акацией я впервые встретилась со своей любовью, бравым выпускником Нахимовского училища. С названной подругой потом переживала долгие недели и месяцы разлуки, когда муж находился в море. Сюда приходила вечерами молча душой выплакаться, когда мой лейтенант не вернулся с очередного боевого Средиземноморского похода. Затем уже ходила поведать своей подруге о радостях и горестях дальнейшей жизни без любимого, которого безжалостно забрало море. Но обожжённые войной акации будто давали силу.

Отрезанные от моря со всех сторон, они продолжали тянуться к нему, любимому (хотя иногда и отбирающему), не желая сдаваться и терять свободу, будто предупреждая каждого прохожего последовать их примеру.

* * *
У времени быстрый бег. Уже не годы, а десятилетия отделяют нас от минувшей Великой Отечественной войны. Вот уже Севастополь готовится и к 70-летней годов-щине освобождения от фашизма. Но память огненных дней жива и неистребима, как сама жизнь.

Смотрела многие годы я на севастопольские военные акации и видела опять и опять строгое лицо женщины в чёрном траурном платке и вспоминала во всех подробностях волнующую встречу и рассказ моего собеседника, театрального художника, с которым мы прохаживались на этом удивительном месте, где и находились эти акации.

… Вначале говорили вроде обо всём: о городе, о премьерах театров Крыма, о подводных камнях, всегда сопровождающих значимые постановки и вообще о непростой жизни в театральном мире… Но потом художник долго шёл молча, словно переживая заново то, что решил поведать мне. И, наконец, справившись с обуреваемыми им эмоциями предстоящего разговора, заговорил:

– Где-то здесь, на мысе Хрустальном, погиб мой отец в конце Обороны. Подробнее узнать так и не удалось. Послевоенный Севастополь. Наш театр, вкусив уже вкус победы, выступает с первым спектаклем в Севастополе. Нет, не на этом месте, тогда этого здания и в помине не было. А старое немцы разбомбили. Первое время театр обитал во дворе полуразрушенного здания на улице Ленина, где была построена открытая сцена, и там давали небольшие постановки. Но уже в конце января победного сорок пятого в Доме офицеров состоялась первая полноценная премьера – спектакль «Так и будет» Константина Симонова. Потом луначарцы десять лет работали в здании Петропавловского собора. И только в августе пятьдесят седьмого года премьерой «Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского открыли сезон уже в новом здании театра.

Но сюда, именно на это место, где мы сейчас находимся, я приходил всегда, когда бывал в Севастополе. Театра ещё не было, но военные акации, о которых я хочу вам поведать, стояли всегда.

Здесь ранней весной в кипень цветения я встречался с одной и той же женщиной, покрытой чёрным траурным платком. Она одинаково маленькими шажками проходила от акации к акации, останавливалась у каждого деревца и, обнимая, что-то шептала.

Художник опять замолчал, но, справившись с накатившим опять волнением, собравшись с мыслями, продолжил свой рассказ:

– В тот день женщина, смирившись, видимо, с мыслью, что я ей сродни, раз встречаемся уже несколько лет на одном месте, не выдержала и, проходя мимо, первый раз, улыбнувшись одними губами и наклонив голову в глубоком поклоне, медленно и внятно произнесла:  «Здравствуйте. Я рада, что мы опять встретились. Горе, видно, одно у нас».

Так впервые за много лет завязался наш разговор.

– Я ведь коренная жительница Севастополя. Но ныне живу в Омске, на берегу Иртыша. Уехала подальше, когда кончились последние силы смотреть на когда-то бывшее свое жилище. Жалею сейчас об отъезде, но уже там привыкла, корни пустила… – И, вздохнув, добавила: – А сюда каждый год к семье приезжаю.
«Как к семье, раз в чёрном траурном платке?» – удивившись, подумал я.

– И пока буду дышать, ездить не перестану. Я ведь здесь жила, – взмахнула женщина вдруг рукой на пространство вокруг себя. Затем подвела меня к четырём трепетавшим обгорелым акациям, тронула ладошкой каждую, потом скамейку неподалеку от них и глухо добавила: – Вот на этом самом месте стоял наш дом. Всё завидовали нам – море в окна плещется...

Женщина замолчала, будто решая, стоит ли незнакомому человеку изливать до конца самое дорогое, от которого так тяжело на сердце, а вдруг у этого человека ещё тяжелей судьба, что тогда?.. Общее горе в сумме может и убить.

Но, увидев спокойный и заинтересованный мой взгляд, продолжила разговор:

– В тот день я прибежала домой из госпиталя, где служила сестрой милосердия. Тогда все, кто не держал в руках оружие или не работал на оборону в Инкерманских штольнях, были сёстрами милосердия. Больно фашист проклятый лютовал, всё старался как можно больше нашей кровушки пролить.

Детишек у меня было трое – мал мала меньше. Но ни о какой эвакуации мысли даже не было. Такое решение мы приняли на семейном совете с мужем – погибать так вместе. У нас оставался хранимый Господом от немецких бомб целым дом. Старшему сыночку было семь лет, а дети на войне, как знаете, рано становятся взрослыми, вот старшенький в основном и присматривал за малышами.

А ещё муж, который после гибели своего корабля воевал на суше. Часть стояла поблизости от дома, и Ванюшу по возможности отпускали проведать ребятишек. Да и я сама прибегала домой, как только появлялась свободная минутка… Правда, пробиралась больше ночами, когда немцы меньше бомбили.

Так вот, детишек надобно было кормить. А что в ту пору было-то? Правда, картошка у нас своя имелась. Муж детей очень любил и жалел, под носом у гитлеровцев из деревни целый мешок этой кормилицы притащил, когда в разведке был. Вот и питались картошкой да ещё огурцами. Я хоть и молодая, а быстрая и разворотливая была. Не как некоторые флотские дамы, считающие зазорным в земле поковыряться и надеющиеся лишь на пайки супругов, забывая, что проклятущая всех уровняла.

Ещё перед самой войной я деревянную кадку огурцов насолила и с мужем её в погреб спустила. Словно знала наперёд, что в трудную минуту та станет незаменимым подспорьем для семейного пропитания. Вот с этой кадки и таскала огурчики.

И своим по норме каждый день к картошке выдавала, и тяжело раненным… Особенно когда вода кончилась, и тем стали вместо воды выдавать шампанское. Им же мы и раны промывали, и бинты отстирывали…

Женщина опять затихла, смахнула капельки пота со лба и глухо, с хрипотцой в голосе продолжила:

– А в тот роковой день у моего благоверного тоже минутка свободная выдалась, но я знаю, что Ванюше командир очень сочувствовал и отпускал чаще других к ребятишкам. У него тоже было трое детишек, которых с началом обороны Севастополя жена увезла к матери на Урал, а он так скучал по ним.

Значит, пришёл муж домой, наварил картошки, а тут я. Обрадовались – семья вся в кой раз в сборе!

Муж мне: «Дуняша, достань к картошке огурчиков побольше. Капитан у нас тяжёлый, от госпитализации отказался наотрез, раненный командует. Да всё жену-хозяюшку с сыновьями вспоминает».

Я и полезла в погреб. А тут снаряд – и прямое попадание. Отрыли меня через пару часов, глянула я вокруг, а вместо дома нашего – одна воронка. Только акации, что муж посадил в конце усадьбы, когда дом строили, обожженные трепещут, будто горе моё пытаются облегчить… А как облегчить, когда внутри тебя ничего нет – ни мысли, ни сердца, только одна сплошная спёкшаяся мука… Вот они все мои дорогие…

Женщина подошла к первому дереву, обняла его:

– Это мой Ванюша… Ну, здравствуй, родной! Я опять с тобой побуду…

Прошла дальше, ласково погладила ладошкой ствол другой акации:

– А это мой старшенький Коленька. Смотрите, здесь ствол гордый, прямой. Сынок обещал вырасти таким же гордым упрямцем, как отец.

– А это моя доченька Галинка… – Пальцы женщины скользнули вдоль ствола третьей акации, мелко задрожали... – Здравствуй, касаточка моя ненаглядная, ты опять на что-то жалуешься?

Женщина обернулась, окинула меня долгим взглядом:

– Вот такая же росточком вымахала бы. Она в отца, тот был под два метра, такая же чёрненькая и остроглазая. Я ей метки на чулочках ставила, чтобы те с братовыми не путались. Младшенькие ведь у меня двойняшками были. А в тот роковой день утром так замоталась, что не успела поставить метки, надела на неё новые. А доченька мне: «Мама, почему чулочки сегодня без письма одеваешь? Это братика. Мои – с письмом…»

Голос женщины треснул и замолк. Я, понимая её боль, старался не тревожить расспросами.

– Ну, а это мой Петенька, сынок, – наконец, выдохнула она перед четвёртой акацией.

Погладила ствол дерева, прикрыла глаза, тяжело несколько раз вздохнула и окончательно замолчала – видимо, почувствовала, что исчерпала последние силы и продолжать разговор не сможет.

Затем взглянула на часы, извинилась и, пожелав доброго мне здравия до встречи в следующем году, быстро пошла к остановке такси…

– Больше её я не встречал. Видно сердце женщины, чувствуя свой конец тогда, захотело поделиться с кем-то ещё одной историей из жизни Севастополя и оставить навсегда, – заключил рассказ мой спутник.

* * *
Давно уж нет тех военных обгорелых акаций. Изменилось и здание театра с благоустроенной по-новому территорией вокруг него, у которого мы прохаживались со спутником, рассказавшим мне трогательную жизненную историю о четырёх севастопольских акациях, ставших для меня знаковыми в жизни.

Давно нет в живых и самого спутника, но память о нём и о женщине в чёрном траурном платке всё живёт в моём сердце, навевая воспоминания о минувшей войне, память о которой не должна умереть.

Валентина ХОДОС. Севастопольские акации

...............................

Море. Антология творчества севастопольских литераторов 2013 – 2014: Сборник стихов и прозы. – Севастополь: «Дельта»,  2014. – 176 с., ил.
...............................

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.