Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Гидаят МУСАЕВ

Гидаят МУСАЕВ

Ветеран ВМФ СССР, участник боевых действий, полковник в отставке.

Проходил военную службу матросом-срочником на Северном флоте ...

Читать далее

Виктор ЛАНОВЕНКО

Виктор Лановенко_2015

Писатель, драматург. Член Союза писателей России. Лауреат региональной премии Льва Толстого.  Автор более десятка пьес, ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Валентина ХОДОС. Севастопольские акации

Ходос. Севастопольская акация. Быль

Быль

Севастополь – город-воин, город-герой, исток и душа нашего православия, гордость и форпост русского духа на Чёрном море! Ты пережил две жесточайшие обороны и выдержал их, не склонив своей головы, о чём поётся в наших гимнах и песнях, рассказывается в кинофильмах и на страницах книг. Вот и я захотела пополнить его героическую копилку рассказом о четырёх севастопольских акациях, посаженных перед войной на месте, где сейчас находится служебный вход театра имени Луначарского.

История этих обожжённых военных акаций, всегда навевала мне воспоминания о встрече, происшедшей со мной в канун празднования 35-летия освобождения Севастополя от фашистских захватчиков.

Луначарцы подготовили к предстоящей дате премьеру по уже нашумевшему в стране произведению Юрия Бондарева «Берег». И я с группой работников культуры Крыма приехала на просмотр этого спектакля в Севастополь.

Ещё тогда я обратила внимание на удивительную часть проспекта Нахимова между гостиницей «Севастополь» и театром, которое станет через некоторое время для меня одним из самых близких и дорогих мест Севастополя, где и находились те четыре обожжённые войной севастопольские акации.

С одной стороны внешний рейд и огромный Обелиск на мысе Хрустальном, а с другой стороны – широко известный Синопский спуск, одна из славных страниц истории города. Как известно, в ноябре одна тысяча восемьсот пятьдесят третьего года эскадра Черноморского флота под командованием вице-адмирала Павла Степановича Нахимова наголову разгромила турецкую эскадру в Синопской бухте. В память об этом историческом событии и была названа одна из главных, самых протяжённых и красивейших лестниц города – Синопским спуском.

Одна из акаций уже в то время была подрезана, лишь молодая ветвь буйно тянулась вверх. Вторая клонилась к первой. Третья и четвёртая акации, те, что ближе к морю, смотрели на бухту, на Обелиск, взметнувшийся на пятидесятипяти метровую высоту (символическое сочетание штыка и паруса в честь города-героя Севастополя), хорошо просматриваемый с суши и с моря. Вот одна из этих близких к морю акаций как-то сразу прикипела к сердцу и вскоре после моего переезда в Севастополь  стала верной и доброй подругой.

Эта добрая подруга, у которой даже количество стволов было тяжело сходу сосчитать, будто несколько акаций соединились вместе и говорят, что будут жить здесь вечно, заняла в моей жизни, к тому же, важное место.

Под этой акацией я впервые встретилась со своей любовью, бравым выпускником Нахимовского училища. С названной подругой потом переживала долгие недели и месяцы разлуки, когда муж находился в море. Сюда приходила вечерами молча душой выплакаться, когда мой лейтенант не вернулся с очередного боевого Средиземноморского похода. Затем уже ходила поведать своей подруге о радостях и горестях дальнейшей жизни без любимого, которого безжалостно забрало море. Но обожжённые войной акации будто давали силу.

Отрезанные от моря со всех сторон, они продолжали тянуться к нему, любимому (хотя иногда и отбирающему), не желая сдаваться и терять свободу, будто предупреждая каждого прохожего последовать их примеру.

* * *
У времени быстрый бег. Уже не годы, а десятилетия отделяют нас от минувшей Великой Отечественной войны. Вот уже Севастополь готовится и к 70-летней годов-щине освобождения от фашизма. Но память огненных дней жива и неистребима, как сама жизнь.

Смотрела многие годы я на севастопольские военные акации и видела опять и опять строгое лицо женщины в чёрном траурном платке и вспоминала во всех подробностях волнующую встречу и рассказ моего собеседника, театрального художника, с которым мы прохаживались на этом удивительном месте, где и находились эти акации.

… Вначале говорили вроде обо всём: о городе, о премьерах театров Крыма, о подводных камнях, всегда сопровождающих значимые постановки и вообще о непростой жизни в театральном мире… Но потом художник долго шёл молча, словно переживая заново то, что решил поведать мне. И, наконец, справившись с обуреваемыми им эмоциями предстоящего разговора, заговорил:

– Где-то здесь, на мысе Хрустальном, погиб мой отец в конце Обороны. Подробнее узнать так и не удалось. Послевоенный Севастополь. Наш театр, вкусив уже вкус победы, выступает с первым спектаклем в Севастополе. Нет, не на этом месте, тогда этого здания и в помине не было. А старое немцы разбомбили. Первое время театр обитал во дворе полуразрушенного здания на улице Ленина, где была построена открытая сцена, и там давали небольшие постановки. Но уже в конце января победного сорок пятого в Доме офицеров состоялась первая полноценная премьера – спектакль «Так и будет» Константина Симонова. Потом луначарцы десять лет работали в здании Петропавловского собора. И только в августе пятьдесят седьмого года премьерой «Оптимистическая трагедия» Всеволода Вишневского открыли сезон уже в новом здании театра.

Но сюда, именно на это место, где мы сейчас находимся, я приходил всегда, когда бывал в Севастополе. Театра ещё не было, но военные акации, о которых я хочу вам поведать, стояли всегда.

Здесь ранней весной в кипень цветения я встречался с одной и той же женщиной, покрытой чёрным траурным платком. Она одинаково маленькими шажками проходила от акации к акации, останавливалась у каждого деревца и, обнимая, что-то шептала.

Художник опять замолчал, но, справившись с накатившим опять волнением, собравшись с мыслями, продолжил свой рассказ:

– В тот день женщина, смирившись, видимо, с мыслью, что я ей сродни, раз встречаемся уже несколько лет на одном месте, не выдержала и, проходя мимо, первый раз, улыбнувшись одними губами и наклонив голову в глубоком поклоне, медленно и внятно произнесла:  «Здравствуйте. Я рада, что мы опять встретились. Горе, видно, одно у нас».

Так впервые за много лет завязался наш разговор.

– Я ведь коренная жительница Севастополя. Но ныне живу в Омске, на берегу Иртыша. Уехала подальше, когда кончились последние силы смотреть на когда-то бывшее свое жилище. Жалею сейчас об отъезде, но уже там привыкла, корни пустила… – И, вздохнув, добавила: – А сюда каждый год к семье приезжаю.
«Как к семье, раз в чёрном траурном платке?» – удивившись, подумал я.

– И пока буду дышать, ездить не перестану. Я ведь здесь жила, – взмахнула женщина вдруг рукой на пространство вокруг себя. Затем подвела меня к четырём трепетавшим обгорелым акациям, тронула ладошкой каждую, потом скамейку неподалеку от них и глухо добавила: – Вот на этом самом месте стоял наш дом. Всё завидовали нам – море в окна плещется...

Женщина замолчала, будто решая, стоит ли незнакомому человеку изливать до конца самое дорогое, от которого так тяжело на сердце, а вдруг у этого человека ещё тяжелей судьба, что тогда?.. Общее горе в сумме может и убить.

Но, увидев спокойный и заинтересованный мой взгляд, продолжила разговор:

– В тот день я прибежала домой из госпиталя, где служила сестрой милосердия. Тогда все, кто не держал в руках оружие или не работал на оборону в Инкерманских штольнях, были сёстрами милосердия. Больно фашист проклятый лютовал, всё старался как можно больше нашей кровушки пролить.

Детишек у меня было трое – мал мала меньше. Но ни о какой эвакуации мысли даже не было. Такое решение мы приняли на семейном совете с мужем – погибать так вместе. У нас оставался хранимый Господом от немецких бомб целым дом. Старшему сыночку было семь лет, а дети на войне, как знаете, рано становятся взрослыми, вот старшенький в основном и присматривал за малышами.

А ещё муж, который после гибели своего корабля воевал на суше. Часть стояла поблизости от дома, и Ванюшу по возможности отпускали проведать ребятишек. Да и я сама прибегала домой, как только появлялась свободная минутка… Правда, пробиралась больше ночами, когда немцы меньше бомбили.

Так вот, детишек надобно было кормить. А что в ту пору было-то? Правда, картошка у нас своя имелась. Муж детей очень любил и жалел, под носом у гитлеровцев из деревни целый мешок этой кормилицы притащил, когда в разведке был. Вот и питались картошкой да ещё огурцами. Я хоть и молодая, а быстрая и разворотливая была. Не как некоторые флотские дамы, считающие зазорным в земле поковыряться и надеющиеся лишь на пайки супругов, забывая, что проклятущая всех уровняла.

Ещё перед самой войной я деревянную кадку огурцов насолила и с мужем её в погреб спустила. Словно знала наперёд, что в трудную минуту та станет незаменимым подспорьем для семейного пропитания. Вот с этой кадки и таскала огурчики.

И своим по норме каждый день к картошке выдавала, и тяжело раненным… Особенно когда вода кончилась, и тем стали вместо воды выдавать шампанское. Им же мы и раны промывали, и бинты отстирывали…

Женщина опять затихла, смахнула капельки пота со лба и глухо, с хрипотцой в голосе продолжила:

– А в тот роковой день у моего благоверного тоже минутка свободная выдалась, но я знаю, что Ванюше командир очень сочувствовал и отпускал чаще других к ребятишкам. У него тоже было трое детишек, которых с началом обороны Севастополя жена увезла к матери на Урал, а он так скучал по ним.

Значит, пришёл муж домой, наварил картошки, а тут я. Обрадовались – семья вся в кой раз в сборе!

Муж мне: «Дуняша, достань к картошке огурчиков побольше. Капитан у нас тяжёлый, от госпитализации отказался наотрез, раненный командует. Да всё жену-хозяюшку с сыновьями вспоминает».

Я и полезла в погреб. А тут снаряд – и прямое попадание. Отрыли меня через пару часов, глянула я вокруг, а вместо дома нашего – одна воронка. Только акации, что муж посадил в конце усадьбы, когда дом строили, обожженные трепещут, будто горе моё пытаются облегчить… А как облегчить, когда внутри тебя ничего нет – ни мысли, ни сердца, только одна сплошная спёкшаяся мука… Вот они все мои дорогие…

Женщина подошла к первому дереву, обняла его:

– Это мой Ванюша… Ну, здравствуй, родной! Я опять с тобой побуду…

Прошла дальше, ласково погладила ладошкой ствол другой акации:

– А это мой старшенький Коленька. Смотрите, здесь ствол гордый, прямой. Сынок обещал вырасти таким же гордым упрямцем, как отец.

– А это моя доченька Галинка… – Пальцы женщины скользнули вдоль ствола третьей акации, мелко задрожали... – Здравствуй, касаточка моя ненаглядная, ты опять на что-то жалуешься?

Женщина обернулась, окинула меня долгим взглядом:

– Вот такая же росточком вымахала бы. Она в отца, тот был под два метра, такая же чёрненькая и остроглазая. Я ей метки на чулочках ставила, чтобы те с братовыми не путались. Младшенькие ведь у меня двойняшками были. А в тот роковой день утром так замоталась, что не успела поставить метки, надела на неё новые. А доченька мне: «Мама, почему чулочки сегодня без письма одеваешь? Это братика. Мои – с письмом…»

Голос женщины треснул и замолк. Я, понимая её боль, старался не тревожить расспросами.

– Ну, а это мой Петенька, сынок, – наконец, выдохнула она перед четвёртой акацией.

Погладила ствол дерева, прикрыла глаза, тяжело несколько раз вздохнула и окончательно замолчала – видимо, почувствовала, что исчерпала последние силы и продолжать разговор не сможет.

Затем взглянула на часы, извинилась и, пожелав доброго мне здравия до встречи в следующем году, быстро пошла к остановке такси…

– Больше её я не встречал. Видно сердце женщины, чувствуя свой конец тогда, захотело поделиться с кем-то ещё одной историей из жизни Севастополя и оставить навсегда, – заключил рассказ мой спутник.

* * *
Давно уж нет тех военных обгорелых акаций. Изменилось и здание театра с благоустроенной по-новому территорией вокруг него, у которого мы прохаживались со спутником, рассказавшим мне трогательную жизненную историю о четырёх севастопольских акациях, ставших для меня знаковыми в жизни.

Давно нет в живых и самого спутника, но память о нём и о женщине в чёрном траурном платке всё живёт в моём сердце, навевая воспоминания о минувшей войне, память о которой не должна умереть.

Валентина ХОДОС. Севастопольские акации

...............................

Море. Антология творчества севастопольских литераторов 2013 – 2014: Сборник стихов и прозы. – Севастополь: «Дельта»,  2014. – 176 с., ил.
...............................

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.