Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Ирина БОХНО

Ирина Бохно

Самобытный автор, чувственная поэтесса, великолепный журналист — Ирина Бохно была хорошо известна в журналистских и писательских ...

Читать далее

Александр ФЕДОСЕЕВ

Александр Федосеев

Александр Федосеев родился в 1957 году в Тульской области. Окончил техническое училище, получив ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Василий БОЛОТСКИХ. Повороты судьбы. Накануне

Василий БОЛОТСКИХ. Повороты судьбы. Накануне

Читать главу «Война с Финляндией»

Граница! На топографической карте она обозначена в виде линии, на местности – обозначена пограничными столбами в местах, оговоренных в протоколах, подписанных представителями сопредельных государств... Когда выходишь на эту условную линию и смотришь туда, где лежит не наша территория, морозцем тянет от неё: там чужое государство, таинственное и непонятное. Посмотришь на нашу сторону – всё здесь родное, до травинки, до малой песчинки. Я всегда чувствовал волнение от ощущения, что стоишь на краю Родины и ты сейчас её защитник. Граница не знает покоя, это постоянно действующий фронт, её тишина насторожена, как чуткая птица. На границе человек становится гражданином в высоком, некрасовском смысле этого слова. Граница проходит через его сердце, пробуждая самые светлые, самые высокие чувства: это честность и неподкупность, это нерушимая солдатская дружба, это нелёгкие победы над собой, это обострённое чувство ответственности за порученное дело, исключающее инерцию, пассивность, равнодушие.

Пограничные войска отличались сложной административной структурой. Войсками командовало ГУПВ – Главное управление Пограничных войск. Оно находилось в Москве и возглавлялось начальником погранвойск. Далее шли Пограничные округа: Северо-Западный, Прибалтийский, Карельский и т.д. Пограничные округа состояли из пограничных отрядов, пограничные отряды – из комендатур, комендатуры – из пограничных застав.

Застава! Это основное подразделение пограничных войск. Как правило, это были приютившиеся на крошечном пространстве, окружённые глухой тайгой или безмолвными горами несколько домиков. В одном домике пограничники готовились к службе, там же приготовляли пищу, ели, спали, умывались, читали газеты, писали домой письма. В другом , жили семьи офицеров и сверхсрочников. Вокруг этих домиков располагались вспомогательные помещения, конюшня с лошадками, хлев для коровки, поросёночка. Далее располагались баня, вольер с собачками – хорошо обученными, понятливыми и преданными друзьями, ростом с телёнка. После – складское помещение для хранения продуктов и вооружения. На заставе всё делают сами: пекут хлеб, пилят дрова, топят баньку, ухаживают за животными, моют полы и стирают бельё, отапливают помещение, монтируют электропроводку, подгоняют форму и ремонтируют обувь, благоустраивают территорию, тачают сбрую, пропалывают грядки в огороде, оборудуют спортивную площадку, стрельбище, полосу препятствий, отвоёвывая для этого метры у леса или гор.

Застава для пограничника – и место службы, и дом родной. Жизнь пограничника не знает выходных дней, в любое время суток на заставе идёт боевая жизнь, пограничник всегда в боевой готовности.

Днём и ночью, летом и зимой, в снегопад и дождь – в любое время года, суток и в любую погоду пограничники идут дозором по непроходимым тропам, сидят в засаде, когда есть данные о предполагаемом нарушителе, ведут постоянное наблюдение за сопредельной стороной с открытых и скрытых наблюдательных пунктов. Главная задача пограничника – слушать тишину, быть предельно внимательным и наблюдательным. Уметь в многообразии складок местности заметить любое изменение ландшафта, любое шевеление растительности, тревожный крик птицы или блеснувший отражённый луч. Пограничник умеет, не снижая бдительности, вести утомительное многочасовое наблюдение, вслушиваться в тишину, когда ничего не видно.

На своём участке границы нужно знать всё, постоянно изучать местность, выявляя возможные маршруты для нарушителей. Знать каждого человека в районе заставы. При встрече с незнакомым человеком пограничник сразу может определить, из местных он или нет: обратит внимание на его одежду, его жесты, манеру разговаривать, по глазам заметит его нервозность. Служба на заставе трудная и опасная, и поэтому день службы засчитывается за два.

За три года службы солдаты приобретают не только многие жизненные бытовые навыки, но и двойную закалку с проверкой на стойкость и мужество. Эта суровая служба «выветривает» и «вымораживает» из человека всё наносное, несерьёзное, вздорное. В пограничнике сцементировано три главных качества: надёжность, смелость и находчивость. Недаром маршал Жуков писал: «Я никогда не беспокоился за те участки фронта, где оборону занимали пограничники».

Начало моей службы по охране границы на 10-й заставе 3-й комендатуры 73-го Ребольского пограничного округа было для меня не совсем таким, как я ожидал. В размеренности нудного распорядка выходов в составе наряда я всё ждал романтики, встреч с нарушителями, а их не было. Начальник заставы, лейтенант Парнюгин, как мне казалось, больше заботился об оборонительных сооружениях заставы, а не об охране. Политрук заставы и старшина занимались делами размеренно, не торопясь, слаженно. На строительстве оборонительных сооружений мы трудились, что называется, день и ночь, пока не превратили заставу в мощный опорный пункт. Мы укрепили валунами брустверы окопов, прорыли новые позиции и ходы сообщений. В тыловых и служебных помещениях прорубили амбразуры, оборудовали дополнительные огневые точки.

Как потом оказалось, эта работа была проделана не напрасно. Когда началась война, наша застава оказала достойное сопротивление противнику. И в этом была заслуга начальника заставы, лейтенанта Парнюгина.

Лейтенант был высоким, с широким разворотом плеч с решительными, энергичными движениями человеком. Его отличала не только отличная выправка и подтянутость, но отсутствие всякой бравады. Я не помню ни одного случая, когда бы он повысил голос, позволил себе впасть в раздражение, никто и никогда не видел его растерянным, подавленным или выведенным из себя. Все солдаты не только уважали его, называли «наш лейтенант», но даже, можно сказать, любили и гордились. Его приказания, звучавшие иной раз как совет или наставление, воспринимались как закон, и каждый считал делом чести выполнить их наилучшим образом.

Однажды, когда я отдыхал в казарме перед выходом в наряд по охране границы, меня разбудил дежурный и сообщил, что меня вызывает начальник заставы. Когда я вошёл в кабинет, Парнюгин встал, подошёл ко мне и, показав блокнот, спросил: «Это ваш блокнот?». Я оторопел. Это была моя заветная записная книжка, куда я записывал изречения, эпизоды, факты из прочитанных книг. В том числе была там и выписка из речи Бухарина на похоронах Дзержинского. Бухарин был заклеймён, как враг народа и поэтому даже произносить его имя было небезопасно. Я стоял, поражённый столбняком, с замирание сердца и думал: «Какой ужас, надвигается катастрофа».

Парнюгин открыл блокнот и прочитал: «Чекист должен иметь холодную голову, горячее сердце и чистые руки. Дзержинский». Жизнь Дзержинского волновала тогда многих молодых людей, он был моим кумиром, но такого увлечения его личностью, какое оказалось у лейтенанта, я больше ни у кого не встречал. Он стал рассказывать мне о нём, найдя во мне самого благодарного слушателя, его знания о Дзержинском были огромны. А закончилась наша беседа, прямо скажем, необычно: вернув мне блокнот, он произнёс: «Выдержку из речи Бухарина уничтожьте». Я был бесконечно благодарен, ведь тогда за такие вещи арестовывали. А он достал из стола книгу о Дзержинском, сделал дарственную запись и вручил мне её на память. К сожалению, во время войны сохранить эту книжку мне не удалось. А что касается того, как блокнот оказался у начальника – всё было просто: во время проверки санитарного состояния наших тумбочек, старшина обнаружил блокнот. По-видимому, он показался ему «интересным», и он передал его начальнику.

Запомнилось мне и занятие по Уставу, которое провёл сам начальник заставы. Тогда, в 1940 году, Устав дисциплинарной службы только внедрялся в войсках. Когда дежурный по заставе объявил о занятиях по новому Уставу, мы полагали, что начальник расскажет нам о его статьях и их понимании. Но лейтенант начал занятие с того, что задал всем вопрос: «Что такое воинская дисциплина?» Никто ответа на этот, казалось бы, простой вопрос не дал, так как мы в глаза не видели новый Устав. Не дождавшись ответа, он поднял меня: «Дайте определение, что такое воинская дисциплина». Я, обобщив свою годовую армейскую жизнь, дал, как мог, своими словами определение, которое, к изумлению всех, почти совпало с первой статьёй Устава.

Лейтенант Парнюгин был женат. Его жена – красивая, добрая, общительная, умная женщина – была под стать своему мужу. Она была нам почти ровесница, и мы в её лице видели эталон своих будущих жён. А однажды я стал невольным свидетелем проявления нежных, чистых мужских чувств к этой женщине со стороны одного солдата. Будучи часовым у заставы, летней белой ночью, перед рассветом, я увидел, как, стараясь быть незамеченным, из казармы вышел солдат, пробрался к офицерскому дому, около которого на верёвке сушились постиранные вещи и, найдя там платье жены лейтенанта, стал прижимать его к лицу и с жаром целовать. Он целовал платье долго и нежно, а затем бегом вернулся в казарму.

Довольно колоритной фигурой был политрук заставы  Филатов. Он был небольшого роста, кругленький, с чалмой курчавых чёрных волос, отливавших синевой. Подвижный, как ртуть, с острым, как бритва, языком, он был нашим любимцем. Особенно тепло он относился ко мне, принимая, по-видимому, меня за еврея. Сам он явно принадлежал к этому племени. У него была привычка, проводя с нами беседу, задумываться на несколько минут. Помолчав, он начинал говорить, не спеша, красивым языком, внятно. Перед гласными звуками он чуть запинался, как бы ставя перед ними апострофы.

– Зн'ачит так, – говорил он мне, – ты сегодня в наряд не п'ойдёшь. Будешь оформлять Ленинскую к'омнату. Кстати, где ты научился так красиво писать л'озунги?

Политрук часто привлекал меня и ещё двух моих товарищей, тоже призванных в армию из учителей – Черных Григория и Николая Иванова, к оформлению Ленинской комнаты, подготовке наглядной агитации и проведению политинформаций.

В армии, в том числе и в пограничных войсках, бытует и сейчас ласковое слово «земеля», то есть – земляк. Моими земляками на пограничной заставе были односельчанин Николай Дорофеев и Черных Гриша с Ивановым Колей из Никольского района Орловской области. Мы одинаково грустили по родным местам, вместе нам легче было переносить тяготы военной службы. Присылаемые из дома посылки делили поровну, письма от девчонок читали и перечитывали вместе, стараясь их понять, давая друг другу советы и рекомендации. Мы всегда чувствовали надёжное плечо друга, никогда и никому не давали себя в обиду.

Коля Иванов был, как и я, учитель, он хорошо разбирался в политике, после окончания Ливенского педучилища готовился поступать в институт на факультет журналистики, но призыв в армию помешал. Этот нескладно скроенный, но крепко сшитый парень обладал неистощимым запасом добродушия, в спорах он никогда не раздражался, и меня всегда поражал взгляд его светло-серых глаз: странно-задумчивый и как бы сожалеющий. Я знал из его рассказов, что отец у него был деревенский священник. Иванов часто печатался в многотиражной газете нашего погранотряда, мог свободно рассуждать на любые темы, говорил красочно, своими словами, чем явно гордился. Многие его рассказы были для меня откровением. Например, о Плеханове он рассказывал так: «Плеханов Георгий Валентинович, можно сказать, наш земляк, родился в селе Гудаловка, Мценского уезда. Его отец – отставной штаб-ротмистр Гусарского полка, мать, Мария Фёдоровна, была образованной женщиной с передовыми взглядами. Плеханов лично встречался с Энгельсом, первым в России стал пропагандировать марксизм, переведя «Манифест Коммунистической партии» на русский язык...». В Кратком курсе ВКП(б) таких сведений о Плеханове и его группе «Освобождение труда» не было. Много говорил он о Герцене, декабристах, народниках. По всем вопросам истории, он явно забивал нашего политрука, и тот часто поручал Иванову проводить с нами политинформации. Особенно запомнилось мне занятие, посвящённое войне с Наполеоном. Его яркий рассказ пробуждал чувство патриотизма, гордости, он часто вспоминался мне на войне в критические минуты, помогая выстоять и вселяя уверенность в победу. Коля часто писал письма в свою школу, где он работал, и ответы на эти письма были такие патриотичные и содержательные, что некоторые из них политрук, с согласия Иванова, зачитывал перед личным составом на боевом расчёте. Эти письма волновали нас своей искренностью, неподдельными чувствами, они окунали нас в гущу событий гражданской жизни и мы, благодаря им, не ощущали себя оторванными от Родины.
Удивительной личностью был и Гриша Черных. Весёлый, немного застенчивый, он любил декламировать стихи, которых знал превеликое множество. Некоторые из них я помню до сих пор:

Сладострастные тени,
На тёмной постели,
Окружили, легли,
Притаились, манят...

Или:

Наблюдаю в мерцанье
Колен изваянье
Беломраморность бёдер,
Оттенки волос...

Эти стихи нам очень нравились, будили у нас вполне определённые эмоции, и мы часто просили их почитать. И он никогда не отказывался:

Брошки блещут на тебе,
С платья, с полуголого,
Эх, к такому платью бы,
Да ещё бы голову.

Гриша был сиротой, до девяти лет воспитывался старшей сестрой. После школы, которую он окончил с отличием, поступил в Ливенское педучилище, где, играя в студенческом театре, прославился после блестящего исполнения роли барона в Маленькой трагедии Пушкина «Скупой рыцарь». С тех пор его стали звать Бароном, но пренебрежительным это прозвище не было, все относились к нему с любовью и уважением. Гриша мечтал стать артистом, а внешность у него была для этого поприща вполне подходящая. Он был среднего роста, очень стройный, круглое лицо его было празднично красиво, оно казалось раскрашенным искусственно: девичьи глаза сапфирового цвета, густые чёрные брови, яркие пухлые губы... Говорил он всегда медленно и улыбаясь, мягким, звучным баритоном. Он с такой величавой силой декламировал стихи о любви и страданиях, что всем было ясно – из него получился бы одарённый артист.

На охрану границы Гриша обычно ходил старшим наряда. Он отлично ходил на лыжах, был в числе лучших армейских гонщиков, стрелял из винтовки, пистолета «ТТ» и пулемёта без промаха, в ночных условиях и на звук без прицеливания. Зимой 1941 года им был задержан матёрый финский агент.

Перед войной, в первом квартале 1941 года, количество агентов иностранных разведок, задержанных пограничниками на западной границе, увеличилось по сравнению с соответствующим периодом 1940 года, более чем в 5 раз. Агенты получали задание создавать на советской территории нелегальные сети радиостанций, тщательно изучать изменения, происходящие в дислокации войск Красной Армии, расположенных в пограничных районах, устанавливать или обозначать ориентиры для воздушных налётов на объекты оборонного и государственного значения, вербовать кадры сигнальщиков для целеуказания авиации в ночное время, организовывать опорные базы для поддержания разведывательно-диверсионных групп и тактических воздушных десантов, создавать специальные диверсионные банды для действия в тылу Красной Армии.

Забрасываемая в наш тыл агентура проходила тщательную предварительную подготовку в специальных школах. Вот, например, какие рекомендации и наставления получали агенты в этих разведшколах:
– скрывай знание языков, которыми владеешь, чтобы узнавать сведения от иностранцев, разговаривающих в твоём присутствии;
– выбирай пункт встречи с осведомителем подальше от своего местожительства. Пусть осведомитель едет к месту встречи окружным путём, желательно ночью. Чем больше устанет осведомитель, тем более податлив он будет;
– цифры, которые удалось разведать, записывай в виде личных расходов;
– помни: пепел сожжённых бумаг сохраняет записи; если ты разорвал бумагу и выбросил клочки на улицу, это ещё не значит, что документ уничтожен;
– не придавай своему облику таинственность;
– не демонстрируй свою изобретательность, осведомлённость;
– желательно селиться в доме, имеющем несколько входов и выходов. Имей наготове план побега.

Весной 1941 года перешедший границу на нашем участке гражданин Финляндии, коммунист (не помню сейчас его фамилию), сообщил, что к нам с разведывательными целями неоднократно засылается разведчик финской разведки по фамилии Виролайнен.

Органы КГБ подтвердили, что в селе Сегозяро Лендорского района проживает семья Виролайнен,что глава семьи эмигрировал в Финляндию в 1938 году. В 1939 году, во время нелегального посещения семьи, оказал вооружённое сопротивление при задержании и сумел уйти за кордон. Сообщалось также, что, по имеющимся данным, Виролайнен имеет намерение вновь посетить семью, и нам было приказано взять Виролайнена живым.

Семья его проживала в доме на окраине села, рядом с лесом. Несмотря на усиленную охрану границы, переход шпиона замечен не был, он был обнаружен постом наблюдения уже в доме. Дом был окружён, двери и окна блокированы, однако матёрый шпион не растерялся. Он, через лаз в крыше, приготовленный, по-видимому, заранее, вылез на заснеженный скат, одел лыжи, энергично оттолкнулся палками и перемахнул через пограничников. Приземлившись довольно далеко от оцепления, он начал быстро уходить в сторону границы.

Гриша Черных не раздумывая начал преследование и настиг его у самой границы. Ещё несколько минут – и Виролайнен ушёл бы, а стрелять в сторону сопредельного государства запрещено законом. Но метким выстрелом в ногу, нарушитель был повержен, упал, как подкошенный, однако попытался вести ответный огонь. Опережающий выстрел по руке, выбил и эту возможность. Со злобной гримасой на лице лежал он и скалился, как затравленный зверь. Ему сделали перевязку, доставили на заставу и первый вопрос, который задал он нашему переводчику был: «Откуда у вас появился такой быстроходный солдат? Наверное, карел?»

Да, от Гриши Черных ему уйти не удалось!

Главным весельчаком и балагуром на заставе был рядовой Чуваев. Внешности он был неказистой: кривоногий, пузатенький, лопоухий... Ел, чавкая, быстро, жадно, пришлёпывая толстыми губами. До призыва в армию он работал в народном суде секретарём. И очень интересно рассказывал разные уголовные истории, выдумывая при этом смешные подробности. Например, о том, как в городе Мариуполе вдова-купчиха вышла замуж за матроса-негра, тот принял православие и в церкви на клиросе пел тенором.

«Выдумываешь ты», – как-то сказал я ему не без зависти. На что Чуваев ответил: «Нужно быть очень умным, чтобы суметь сыграть дурака».

Работая, он имел привычку напевать одну и ту же песню: «Искал я долго это имя и, наконец, нашёл – Шахиня». Была в нём какая-то загадка, балагурство удивительно сочеталось со странной мизантропией: о людях говорил нехорошо, с кривой усмешкой, посматривая в сторону.

С Чуваевым я как-то попал в дозор. Мы возвращались на заставу по дозорной тропе, румянился край неба на востоке, приближался чистый рассвет. От прохладной росы повлажнела одежда, фуражки. Протопали уже километров двенадцать, как вдруг наша собака Динга начала энергично обнюхивать землю. Мы остановились и сразу же заметили надлом на стволе чертополоха, а немного дальше, у крутого спуска к озеру, отпечатки следов – кто-то прошёл! Следы были от армейских сапог.
– Динга, след!

И Динга помчалась галопом вперёд по следу. Пробежав метров триста, мы увидели в ложбинке примятую траву. «Ещё не выпрямилась, значит, давность нарушения около двух часов», – определил Чуваев. Овчарка, навострив уши, шла на длинном поводке споро, мы едва поспевали за ней... Один километр гонки, второй, третий... Вдруг из-за сосны, вскинув руки, выскочили нарушители. Собака сбила одного, затем другого, и тут оказалось, что «нарушителями» были одетые в тренировочные ватники наши солдаты. Позже выяснилось, что таким рискованным способом старшина заставы придумал проверить нашу бдительность. Узнав об этом, начальник заставы лейтенант Парнюгин строго наказал старшину, ведь всё могло окончиться трагически, с жертвами. А нас начальник поблагодарил за бдительное несение службы.

В июне 1940 года телефонограммой меня неожиданно вызвали в Управление отряда в Реболы. Я, конечно, забеспокоился, пытался узнать причину, но ни командиры заставы, ни в комендатуре ничего не могли сказать по этому поводу. Лишь политрук, как мне показалось, что-то знал, но от моих вопросов уклонялся с заговорщицкой усмешкой, что ещё больше меня расстраивало.

Так, находясь в неведении, я прибыл в Управление, явился в политотдел, где, наконец, и узнал, что я командируюсь от 73-го пограничного отряда в Москву для участия в параде в День физкультурника. Тогда такие парады устраивались ежегодно 11 августа. Мне сказали, что мою кандидатуру выдвинул политрук, представив меня как образцового пограничника, бдительно несущего службу и, кроме того, подготовленного политически.
Радости моей не было предела: почти три месяца я, по существу, буду отдыхать! Эта командировка была подарком судьбы, благодаря ей я впервые побывал в Петрозаводске, потом в Ленинграде и, наконец, в Москве.

Подготовка к параду была тщательной, ведь наша делегация представляла только что образованную после Финской войны новую союзную республику. Руководили подготовкой специалисты из Москвы и Ленинграда, музыканты специально для нашего выступления сочинили музыку. Состояла наша делегация в количестве 200 человек из студентов вузов, спортсменов-разрядников и пограничников. От нашего погранотряда я был единственным. В Москве я впервые увидел приехавших на парад из национальных республик узбеков, таджиков, грузин, армян в национальных костюмах. Они плясали и пели под свою национальную музыку.

Наше выступление длилось 15 минут и проходило в очень быстром темпе. Мы выбегали из леса – эта иллюзия создавалась благодаря развёрнутым огромным полотнищам, на которых был изображён карельский лес. Мы выбегали из-за этих полотнищ, загорелые, с голыми торсами, подбегали к трибуне Мавзолея, близко-близко, и аплодировали руководителям партии и правительства в течении минуты. Затем начинались упражнения: сначала вольные, с красивыми синхронными движениями, а потом на спортивных снарядах, которые появлялись и убирались мгновенно.

Когда я стоял у трибуны Мавзолея, всё своё внимание я, конечно, обратил на Сталина. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, на лице его витала натянутая улыбка. Он был маленького роста и совсем не походил на те портреты, которые висели в кабинетах. Я смотрел на него, и вдруг он зло, как мне показалось, посмотрел прямо мне в глаза. Это впечатление разочаровало меня, но я о нём никому не говорил.

Сталина я увидел ещё раз уже после войны, во время учёбы в Москве в школе по усовершенствованию офицерского состава. В 1946 году на похоронах М.И. Калинина всю нашу школу задействовали в охрану процессии. Я стоял в первой шеренге оцепления. За гробом шли Сталин, Маленков, Молотов, Берия, Каганович и другие сподвижники. И вот, когда процессия поравнялась с нашей шеренгой, Сталин вдруг резко повернул голову в мою сторону, и наши глаза встретились. На меня глядели чёрные, усталые, презирающие глаза с неподвижными зрачками. На мгновенье мне показалось, что они слились в один глаз, образовав восьмёрку, впечатление было жутким, я едва удержался, чтобы не отшатнуться. На спине выступил пот, я почувствовал, как его ручейки побежали между лопатками и подумал: «Вот это да, какое-то наваждение...»

Когда я рассказал об этом товарищу, который служил в охране Сталина, он сказал: «Твоя жизнь была на волоске». И стал рассказывать, как охраняется жизнь Сталина: если бы я тогда пошатнулся, охрана могла посчитать это попыткой на покушение, и я был бы или убит выстрелом снайпера, или арестован.

Эти мои впечатления, очевидно, повлияли на то, что ни тогда, когда Сталина все славили, ни тем более, позже, когда появилось много литературы, вскрывающей масштабы репрессий, я относился к нему скептически и в отличие от моих товарищей-ветеранов, по-прежнему преклоняющихся перед ним, имею на этот счёт своё мнение.

Парад, в котором я участвовал, оставил неизгладимый след в моей памяти. Стоит ли говорить, с какой охотой и благодарностью, вернувшись на заставу, я выполнял все приказы политрука по переоформлению Ленинской комнаты. Ночью на границе в нарядах, днём – за оформлением наглядной агитации. И конечно, переполнявшими меня впечатлениями о поездке я поделился на специальном политзанятии. Рассказ мой вызвал большой интерес и множество вопросов.

В последних числах мая 1941 года ко мне на заставу из штаба отряда позвонил Николай Дорофеев, сообщил, что в июне месяце в городе Ухте состоятся межотрядные спортивные соревнования и спросил, хочу ли я участвовать. Конечно, я сказал, что хочу, но вряд ли меня отпустят. «А это уже не твоя забота», – ответил Николай, и вскоре на заставу пришла телеграмма за подписью начальника отряда с требованием откомандировать меня на сборы по подготовке к соревнованиям.

20 дней мы готовились при штабе отряда, а 10 июня выехали в Ухту. Вначале мы на машине проехали 200 километров до железнодорожной станции Кочкома, затем сутки по железной дороге добирались до станции Кемь, оттуда автобусом добрались до Ухты.

А 12 июня, когда мы прибыли к месту назначения, выяснилось, что на участке Первого погранотряда на нашу территорию проникла группа террористов и потому шёл их поиск с целью задержания. Все участники соревнований были задействованы в этой операции. Я с Дорофеевым находился в засаде на направлении предположительного движения нарушителей. 18 июня нарушители были обнаружены и задержаны, после чего участникам соревнования дали сутки на отдых, и 20 июня соревнования, наконец, начались. Я участвовал в беге на 3 километра, пробежал со средними показателями. Так же пробежал и стометровку. На следующий день мы с Николаем сходили в город, где сфотографировались вдвоём и поодиночке. Однако получить готовые фотографии нам не удалось: 22 июня в 3 часа 9 минут город Ухта подвергся бомбардировке с воздуха. Состоялся митинг, после которого участники соревнований срочно выехали в свои воинские части.

---------------------------------------------------

Болотских В. Повороты судьбы: Жизнь ветерана. – Севастополь: «Дельта», 2015. – 152 с., ил.

---------------------------------------------------

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.