Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Владимир ВРУБЕЛЬ

Владимир Врубель

Почти десять лет живя в Германии, Владимир Абович по-прежнему ощущает себя севастопольцем и флотским офицером.

«Я ...

Читать далее

Борис РОМАНОВ

Борис РОМАНОВ

Член Международной ассоциации писателей баталистов и маринистов. Председатель совета ветеранов противолодочного крейсера «Москва», член совета ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Василий БОЛОТСКИХ. Повороты судьбы. Служба

В. Болотских_Служба

В начало

... В октябре 1939 меня неожиданно призвали в армию.
Почему неожиданно? Дело в том, что тогда существовал закон, запрещающий призывать в армию учителей и некоторые другие категории специалистов. А международная обстановка, между тем, стремительно осложнялась: летом 1938 года произошёл крупный вооружённый конфликт в районе озера Хасан, который спровоцировали милитаристы Японии. По мюнхенскому сговору США и Англия отдали Гитлеру Чехословакию, возникли два серьёзных очага войны: на Дальнем востоке и в Европе, а 1 сентября 1939 года фашистская Германия напав на Польшу, развязала Вторую мировую войну. Непосредственно у границ СССР, в Финляндии, в массовой пропаганде шла активная моральная подготовка общественности к войне против Советского Союза. Там запретили Компартию, все демократические и левые организации были разгромлены.
Всё это вынудило наше государство принять новый Закон о всеобщей воинской обязанности, по которому все льготы по призыву были отменены, а сроки службы в армии увеличены.

На призывной комиссии я, храня в воображении образ ливенского пограничника, попросил направить меня в Пограничные войска.
В день отъезда отец на подводе доставил меня и ещё одного призывника из Рогатика, Николая Дорофеева, к назначенному сроку в район. Николай, известный в районе комбайнёр, передовик, член партии, был расстроен, подавлен. Он был старше меня на несколько лет, недавно женился на рогатинской красавице Нюрке, и, конечно, ему не хотелось оставлять молодую жену на целых три года.
В районном клубе мы влились в команду, сформированную Должанским райвоенкоматом для отправки к месту службы. Было много провожающих, стоял шум и гомон, играла гармонь, разнося печальные мотивы расставания. Рядом со мной прощалась молодая супружеская пара. Это был мой знакомый учитель Кудрявцев. Они прощались весело, жена наказывала ему дослужиться до командира и говорила: «Смотри, без кубиков не возвращайся!»
Отец, расстроенный, со слезами на глазах, стоял за углом клуба, наблюдая за мной и, встретив мой взгляд, помахал рукой... Это было моё последнее общение с отцом. Умудрённый жизненным опытом, имея живой ум и чуткое сердце, он уже тогда понимал, что прощается со мной навсегда...
А мы, погрузившись на грузовики, запели залихватские песни, не думая, какая тяжёлая судьба ожидала каждого из нас. Мы были молоды, а молодость ведь беззаботна...

Служба

В поезде мне страстно захотелось узнать, куда нас везут. Николай Дорофеев несколько раз спрашивал сопровождавшего офицера, но тот отмалчивался. И только после того, как мы миновали Ленинград, офицер, не выдержав настойчивости Николая, ответил: «В Реболград».
– Где находится этот город? – спросил меня Николай.
– Я не знаю такого города, – ответил я. Но он не унимался:
– Как же так, учёный человек, а географии не знаешь!
– Да нет такого города, – защищался я.
– Не может командир врать, комсомолец! – этим словом Дорофеев обзывал всех, кто был моложе его и, по его мнению, слабо разбирался в жизни...
Когда же мы прибыли к месту назначения, то оказалось, что этот Реболград – обыкновенное небольшое село, затерявшееся в лесах на границе с Финляндией. Называлось село Реболы, именно там дислоцировался штаб 73-го пограничного отряда.
Карелия! Ей было отдано восемь лет моей юной жизни, её земля полита и моей кровью...
Территория Карелии начала заселяться ещё в шестом тысячелетии до н.э. финно-угорскими племенами, предками современных карелов и вепсов. Начиная с девятого века, вплоть до двадцатого, эта многострадальная земля поочерёдно входила в состав Киевской Руси, Новгородской республики, Швеции, Финляндии, Российской империи. Советская власть установилась там в январе 1918 года, но уже в апреле началось наступление белофиннов, которое было отбито и провозглашена советская республика под названием Карельская трудовая коммуна. В июле 1923 года она была преобразована в Карельскую АССР.
За восемь лет жизни в Карелии я полюбил этот край. Я полюбил Карелию за красоту её ландшафта, за её добрый, умный, трудолюбивый народ, за то, что она подарила мне в жёны чудесного человека, с которым я прожил счастливо лучшие годы своей жизни.
Если подняться на самолёте, то Карелия предстанет под вами краем сплошной тайги. Куда хватает глаз раскинулись леса, леса, леса: ели, сосны, берёзы, ольха... И озёра. Глядя на эту красоту, дух захватывает, возникает образ Отчизны зримо величественной, беспредельной, прекрасной и появляется чувство гордости от всей души, от всего сердца.
Озёрный край покорил меня, недаром впоследствии моей любимой песней была:

Долго будет Карелия сниться,
Будут сниться с этих пор –
Остроконечных елей ресницы
Над голубыми глазами озёр.

Чем дальше я вживался в пограничную службу, тем больше восхищался красотой карельских лесов, с полянами лиловых костров иван-чая, с валунами, облепленными ягелем платинового цвета. Гудят жуки, ветерок шелестит в ветвях... Здесь бродят и медведи, и лоси, к сожалению, и комаров тоже достаточно. Меж деревьев извиваются ручейки, а есть и речушки, по которым местами проходит граница. В реках огромное количество рыбы – сто четырнадцать видов водится в них...

В 73 пограничном отряде началась моя военная служба, которой я отдал двадцать лет своей жизни. Эмоциональное восприятие границы я получил сразу, с первых дней. Как ни странно, этому способствовала строевая песня, под которой солдаты ходили на занятия и в баню. В этой песне рассказывалось о подвиге пограничника Андрея Коробицина, эта песня волновала меня, вызывала во мне чувство ответственности перед собой и нашей Родиной. Сегодня я помню только первый из трёх её куплетов:

Проходит ночь, встаёт рассвет,
А на границе Коробицин,
И затаила вражий след
Финляндская граница.

В ночь на 21 октября 1927 года на участке сестрорецкого погранотряда (под Ленинградом) произошёл вооружённый инцидент. Вот как описан подвиг пограничника Коробицина в рассказе Ивана Никошенко «Бессмертие»:
«Обстановка в 1927 году на всех участках государственной границы складывалась напряженная. Нарушений было много, людей на заставе не хватало, и на ближние участки высылались одиночные наряды.
В ту осеннюю ночь Андрей был один. Он не только задержал, но и охранял нарушителей до прихода тревожной группы. Уже потом в служебной характеристике Коробицына начальник заставы Мамаев написал: «Надежный, смелый и преданный боец, который не уступит и не испытает страха перед любой опасностью.
Андрей был действительно мужественным и скромным человеком, на редкость привлекательным парнем. Стройный, черноволосый. Темно-карие глаза всегда светились открытой улыбкой. Любил песни. Лихо играл на гармошке, с удовольствием отплясывал «барыню».
Как все деревенские парни того времени, он не отличался особой грамотностью, но тянулся к знаниям. На политических занятиях, где разъяснялась экономическая политика нашего государства, роль партии в руководстве молодой Страной Советов, рассказывалось о враждебной деятельности разведок капиталистических стран, для Андрея открывались глаза на жизнь Родины. Оказывается, его жизнь была частицей этой большой жизни.
Обычно занятия проводились в красном уголке заставы. Бойцы рассаживались по деревянным скамейкам за единственным в комнате столом, раскрывали самодельные тетрадки. С этого мгновения они – само внимание. Глаза устремлялись на помощника начальника заставы по политчасти Сергея Евгеньевича Любимова. Обычно глуховатый голос его звучал живо, взволнованно:
– Не только на нашем участке, но и по всей границе сейчас неспокойно. Враги наши идут на прямые столкновения с пограничниками, провоцируют. Вы знаете и о налетах на советские представительства в Берлине, Пекине, Шанхае, об убийстве советского посла товарища Войкова в Польше… – В комнате тишина, слова Любимова глубоко западают в души пограничников.
Коробицын слушает с настороженным вниманием. Румянец на лице сменяется бледностью. Он то и дело порывается выступить, но останавливается на полуслове. Видно, что для него в эти минуты решалось что-то важное.
...В тот день на заставе только и был разговор о том, как надежнее прикрыть границу, не пропустить врага.
21 октября 1927 года в четыре утра начальник заставы Мамаев направил Коробицына на охрану границы. Задача: вести открытое подвижное наблюдение на участке 213-215 пограничных столбов. Участок границы ввиду особой напряженности усилили за счет других застав. Нарушителей ожидало много сюрпризов и у дозорной тропы и в глубине леса: там в шахматном порядке были тоже расставлены пограничные посты.
Обход начинался с полуразрушенного сарая, гнившего на берегу Хойки-йоки. Неподалеку от него желтел стог сена. Коробицын внимательно осмотрел все вокруг, прислушался.
Несильный ветер гулял по опушке, чуть колебля ветви и сбрасывая последние, еще цеплявшиеся за жизнь листья. Андрей постоял немного, глядя на эту картину, и пошел дальше.
Он мягко ступал по мшистой болотистой почве. Кончился лес.
Из-за кустов на опушке показалась широкая поляна с обгоревшими голыми пнями. Если пройти немного вперед – будет еще поляна, пересеченная Хойкой. Андрей дошел до пограничного столба 215 и тем же путем направился обратно.
А в это время с сопредельной стороны за Коробицыным наблюдали четыре пары глаз. Одетые во невзрачную одежонку местных крестьян сидели диверсанты в кустах. Им надо было пробраться в Ленинград, чтобы террористическими актами и диверсиями омрачить десятилетний юбилей Советской власти.
Пекконен, главарь банды, детина огромного роста, силач и спортсмен, прошедший подготовку в шпионско-диверсионной школе, следил за движением дозорного и одновременно смотрел на минутную стрелку часов. По часам и по размеренному шагу пограничника он высчитал, какое расстояние от исходного до конечного пункта занимает охраняемый им участок, сколько времени остается граница «открытой» в том месте, где они наметили переход на советскую территорию.
Осыпались последние осенние листья. Негромко шумел лес. Часа через два ветер совсем утих. Прошел проверяющий с заставы и остался доволен: Коробицын выполнял задачу добросовестно.
Яснело утро. День устанавливался сухой, безоблачный.
Андрей уже взошел на бугор, покрытый сосновым лесом и мелким оголенным кустарником. И вдруг ему послышался всплеск. Он на минуту остановился и, не дыша, прислушался. Тишина...
«Наверное, показалось»,– решил он и продолжил путь.
«А что, если всплеск был потому, что кто-то переходил Хойку?! Что, если враг сунулся через реку сейчас, сию минуту?!» Эта мысль заставила Андрея вернуться обратно.
Совсем рассвело, когда он оказался на поляне с одиноко чернеющим сараем и стогом сена. Андрей был почти уверен, что все спокойно, и вдруг – неизвестные. Встретились лоб в лоб. Один громадного роста, с сумкой через плечо. Парабеллумом целился прямо в Андрея. Другой – невысокий, черный с двумя резкими складками на щеках – пошел на пограничника справа. Третий притаился за деревом. Четвертый выскочил слева, из-за сарая.
Четыре дула глядели на Коробицына.
– Сдавайся! – гаркнул детина.
Андрей не растерялся: он на своей земле! Щелкнул затвор винтовки.
– Стойте!– повелительно крикнул он.
Но нарушители продолжали идти на него.
– Сдавайся, иначе все равно убьем!-повторил главарь. Послышались угрозы и дикие ругательства его подручных.
– Руки вверх!-грозно крикнул Коробицын.
Грянул винтовочный выстрел. Взмахнув руками, бандит упал. Трое остальных бросились за сарай и открыли беспорядочную стрельбу из пистолетов.
Коробицын продолжал обстреливать нарушителей. Сильная боль в ноге заставила его припасть на одно колено и выстрелить еще раз. Рана в другой ноге вынудила Андрея опуститься на землю.
Когда из винтовки был выпущен последний патрон и боец, приподнявшись, потянулся к подсумку за новой обоймой, третья вражеская пуля ранила его в живот. Уже лежа на земле, Андрей прицелился еще раз, выстрелил и увидел, как бандит пошатнулся и упал.
Напрягая слабеющие силы, Андрей полз навстречу врагам. По траве тянулась алая полоска крови. Он перезарядил винтовку.
«Все равно, сволочи, не пройдете...» – повторял Андрей, продолжая стрелять. Шпионы не выдержали схватки с мужественным пограничником. Расстреляв обоймы, они бежали за кордон. Коробицын прижимал приклад к плечу, прицеливался, но вдруг перед глазами пошли круги, пограничник потерял сознание.
Схватка длилась несколько минут, всего несколько минут, но какими долгими показались они Андрею... Когда Любимов с бойцами прибыл на место происшествия, Коробицын лежал, прижавшись лицом к земле, будто прося у нее поддержки. Крепко зажатая в руке винтовка наискосок лежала под ним. Полы шинели, брюки, голенища сапог в крови.
Он был еще жив, придя на мгновение в сознание, сказал:
– Они не прошли. Их было четверо.
Около сарая пограничники собрали пятьдесят шесть гильз. Патроны были в парафине, чтобы не подмокли и не дали осечку.
В тот же день Андрея Коробицына отправили в Ленинградский военный госпиталь. Прощаясь, он говорил товарищам:
– Передайте начальнику, пусть не беспокоится, подлечусь и снова вернусь на заставу.
Трое суток врачи боролись за жизнь отважного пограничника, но раны оказались слишком тяжелыми...»

Моя пограничная служба началась с учебного пункта. Для меня это был самый тяжёлый период службы: навалилась тяжёлая, изнуряющая физически и духовно жизнь, в первую очередь потому, что она резко контрастировала с прежней, гражданской жизнью. Например, я привык, что дома меня звали по имени, на работе – по имени и отчеству, а тут – по фамилии. В первые дни из-за этого я даже чуть не получил взыскание. Случилось так: командир отделения командует: «Болотских, выйти из строя!», – а я не реагирую, до меня не доходит, что это относится ко мне. Командир, раздражаясь, повторяет команду, товарищ, стоящий рядом, толкает меня, и только тут я понимаю, что команда относится ко мне. Командир говорит: «Надо быть внимательным, вы не у тёщи на блинах. На этот раз прощаю, в следующий – пойдёте на кухню чистить картошку», – а я стою и с возмущёнием думаю: «Да где же справедливость! Какой-то секретаришка-комсомолец из города Кирова читает мне, человеку с высшим образованием, учителю, нравоучения...» Эмоции кипят, а трезвый ум приказывает: «Стой и слушай. Ты в армии».
В другой раз командир отделения командует: «Болотских, бегом в казарму, к старшине роты». Прибегаю. Старшина стоит возле моей койки, развороченной, и приказывает заправить. «Но она была заправлена», – говорю я. «Не по уставу», – отвечает он.
В дальнейшем мною было чётко усвоено, что схлопотать наряд вне очереди проще пареной репы: не отдал честь, не застегнул пуговицу, не почистил сапоги, возразил старшему по званию, плохо заправил кровать, не успел почистить личное оружие... и т.д. и т.п.
Нас часто будили по тревоге. В одной из таких тревог, не успев намотать портянки, я сунул их под подушку, а сапоги обул на босые ноги. Дневальный, проверяя койки, обнаружил портянки и доложил командиру взвода. Командир взвода пришёл в казарму, встал напротив нашего строя и скомандовал:
– Болотских, выйди из строя... Кру-гом! – Я повернулся лицом к строю.
– Снять сапоги, – приказал командир.
– Зачем? – не по уставу спросил я. Он повторил приказание, я снял сапоги и стоял босой перед строем товарищей. И тогда взводный разразился грозной тирадой, из которой следовало, что в боевой обстановке совершённый мной поступок мог бы стать причиной поражения армии!
Очень трудно мне было привыкнуть к жёсткому распорядку дня. Наша жизнь была расписана по минутам, проходила по команде и в быстром темпе. Бывало, в столовой не успеешь ещё съесть второе, как раздаётся команда: «Встать! Выходи строиться!» Выматывали строевая подготовка, штыковой бой, преодоление препятствий, работа на спортивных снарядах, приёмы борьбы невооружённого с вооружённым, огневая подготовка, тактические занятия... Легче было на занятиях по политподготовке, воинскому уставу и материальной части оружия, особенно взаимодействии частей и механизмов, на чём чаще всего засыпались мои товарищи.
Спустя некоторое время нас начали привлекать к несению службы в карауле. Помню, как на моей первой караульной службе произошёл прямо-таки комический случай. Я нёс службу у склада боеприпасов. Была осень, моросил мелкий дождь... Примерно в 23 часа ночи я заметил приближающуюся к моему посту фигуру человека. Я скомандовал:
– Стой, понимаете ли... Пропуск!
– Я капитан Рожанский, начальник учебного пункта, – слышу в ответ.
– Какой ещё гражданский, ложись, понимаете ли... – кричу я и клацаю затвором винтовки.
– Вызовите начальника караула! – требует капитан, приседая. Но я не унимаюсь:
– А я говорю, ложись!
Капитан лёг, после чего я вызвал начальника караула. Начальник караула, хорошо знавший капитана Рожанского, доложил ему о состоянии службы в карауле. Капитан, выслушав его объяснения о том, что я из призывников и впервые стою на посту, приказал направить меня в караульное помещение. Я сдал пост и со страхом вошёл в караулку.
– Как фамилия? – спросил Рожанский.
– Болотских, – стоя по стойке «смирно», ответил я.
– Красноармеец Болотских, службу часового несли правильно, за что объявляю вам благодарность.
– Служу Советскому Союзу! – радостно воскликнул я.
– Скажите, красноармеец Болотских, вы устав внутренней службы изучали? – продолжил разговор капитан.
– Да, конечно, – раскованно ответил я.
– Сомневаюсь, – возразил Рожанский. – В уставе нет таких команд: «Стой, понимаете ли», «Ложись, понимаете ли»... Да и сейчас, отвечая на мой вопрос, вы сказали «Да, конечно», а ведь по уставу положено: «Так точно» или «Никак нет». Поэтому за неуставное применение команд я делаю вам замечание. – И, обращаясь к начальнику караула, добавил:
– Я разрешаю красноармейцу Болотских продолжать службу в карауле.
Время шло, и постепенно я втянулся в воинскую жизнь.
Большую поддержку оказывал мне Николай Дорофеев, односельчанин. Как старший товарищ, имевший жизненный опыт, он старался помочь мне в различных мелочах быта. Вспоминается случай, когда при переходе маршем с одной заставы на другую, я растёр до крови пятку правой ноги. На привале он снял мой сапог, выпрямил внутри свернувшийся задник, затем, опустил в сапог конец ремня. После того, как я одел сапог, он вытащил ремень, задник сапога распрямился, и я при ходьбе уже не чувствовал боли. Позже, когда его, как специалиста-механизатора перевели слесарем в автовзвод штаба отряда, он через начальника добивался, чтобы меня посылали то на спортивные соревнования, то для участия в художественной самодеятельности, что было для меня настоящим праздником.

В памяти всплывают случаи, так или иначе оказавшие на меня влияние. Прежде всего, хочется рассказать о первом наряде по охране границы. Осенью 1939 года обстановка была тревожная. Охрана границы велась по усиленному варианту. На боевом расчёте начальник заставы объявил, что я иду в наряд на 12 часов ночи. Я, конечно, не мог заснуть ни на минуту, в положенное время встал, оделся и вместе со старшим наряда зашёл в канцелярию заставы.
Начальник заставы проверяет оружие, экипировку и спрашивает:
– Какие есть жалобы?
– Жалоб нет, к несению службы готовы, – отвечает старший наряда.
– Приказываю выйти на охрану Государственной границы СССР. Вид наряда – дозор, маршрут движения: застава – левый фланг участка, до стыка с 11-й заставой.
Далее он доводит до нас обстановку на участке, где и какие наряды, способы связи с ними и т.д.
– Какие будут вопросы? – спрашивает он нас.
– Вопросов нет, разрешите повторить, – отвечает старший наряда. Повторяет.
Начальник заставы:
– На охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических республик шагом марш!
И мы в сопровождении дежурного по заставе идём к месту для заряжения оружия, под контролем дежурного заряжаем оружие и выполняем его команду:
– Напра-во! Шагом марш!
Отойдя от заставы метров пятьдесят, старший наряда ставит мне задачу:
– Я иду впереди и осматриваю местность, прослушиваю её впереди и справа. Ты идёшь за мной и осматриваешь, прослушиваешь местность слева и сзади. Условный сигнал – щелчок прицельной планкой, означает немедленное прекращение движения и прослушивание местности. Пропуск – «Москва», отзыв – «мушка».
И вот первая остановка. Я терпеливо жду, когда двинемся дальше, проходит минута, вторая, пять минут, я начинаю беспокоиться, почему мы так долго стоим. Вдруг слышу впереди шаги, чавканье мокрой почвы и вижу приближающийся силуэт. Старший наряда почему-то не реагирует, тогда я вскидываю винтовку и властно спрашиваю: «Пропуск?» – «Москва», – слышу в ответ...
Оказалось, что это был старший наряда, который ушёл вперёд, а я принял сломанное грозой дерево, в темноте кажущееся фигурой человека, за него.
После возвращения на заставу он, рассказывая об этом случае, обыграл его с таким юмором, что я запомнил его, как видите, на всю жизнь.

---------------------------------------------------

Болотских В. Повороты судьбы: Жизнь ветерана. – Севастополь: «Дельта», 2015. – 152 с., ил.

---------------------------------------------------

Читать главу «Война с Финляндией»

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.