Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Мария ВИРГИНСКАЯ

Мария Виргинская

Мария Виргинская родилась в Ленинграде, но ее истинная родина — Севастополь, место действия всех ее произведений. ...

Читать далее

Гидаят МУСАЕВ

Гидаят МУСАЕВ

Ветеран ВМФ СССР, участник боевых действий, полковник в отставке.

Проходил военную службу матросом-срочником на Северном флоте ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Виталий Надыршин. Побег обречённых

надыршин В. Побег обреченных

Глава двенадцатая из романа «Маршалы космоса»

Михаил Девятаев. Русские заключённые угоняют немецкий самолёт. Приземление за линией фронта. Майор «СМЕРШ». Бомбардировка места приземления самолёта.

Львов. Западная Украина.
13 июля 1944 г.

Подбитый немецким истребителем Як-1, объятый пламенем, с надрывным звуком падал вниз. От самолёта отделилась чёрная точка, и в небе раскрылся белый купол.

С земли было видно, как под напором ветра тело человека болтается среди строп, раскачиваясь из стороны в сторону. Словно раскат грома во время грозы, раздался глухой взрыв: самолёт рухнул где-то недалеко за склоном горы. Местные жители пригорода Львова наблюдали за ходом воздушного боя и с любопытством глядели на падающего с небес русского лётчика.
Мимо них, нещадно коптя выхлопными газами, по направлению к предполагаемому месту приземления парашютиста промчался мотоцикл с коляской: два представителя местной жандармерии, словно псы на охоте выслеживая добычу, самодовольно улыбались, предвкушая лёгкую наживу. Уже через час они ехали обратно. В коляске, склонив на грудь окровавленную голову, сидел парашютист. На его коленях лежал парашют. Белоснежная ткань ярким пятном выделялась на фоне черного мотоцикла, от встречного потока воздуха края материи били лётчика по неподвижному лицу. Одного взгляда было достаточно: человек был без сознания.

Перекрывая треск двигателя, водитель мотоцикла прокричал своему напарнику:
– Куда везём? В гестапо или к военным?

Напарник пожал плечами и неопределённо махнул вперёд рукой. Не получив вразумительного ответа водитель взглянул на безжизненное лицо лётчика и с долей сожаления прокричал:
– Гестапо для него верная смерть… Ладно, сдадим военным.
Напарник вторично пожал плечами.
Одна из женщин, глядя на удаляющийся мотоцикл с жандармами, перекрестилась.

Варшава. Польша.
Август 1944 года.

Офицер Варшавского разведотдела допрашивал русского лётчика без хвалёной немецкой педантичности. Капитан устало разглядывал пленного и удивлялся своим неясным, а главное, непонятным ощущениям. Он, офицер элитного подразделения немецкой армии, не испытывал к пленному врагу ненависти.
«Почему? – размышлял он. – Да потому что сейчас 1944 год, и такие, как этот русский, развеяли миф о непобедимости нашей армии, а вместе с ним и легенду о гениальности фюрера. Мы упорно отступаем, и чем эта война закончится – неизвестно».

Сотрудник разведки бегло просмотрел материалы, присланные из Львова: рапорты о задержании, медицинская справка, анкетные данные, протоколы допросов… Ничего интересного.
«Да и какие важные сведения мог дать обычный лётчик, пилот обычного русского истребителя? За четыре года войны таких были сотни. Дислокация его части? Да кому она нужна… За время его нахождения в плену эта часть десять раз поменяла своё местонахождение. Обновился машинный парк и наверняка не раз сменилось руководство авиаполка».

Задав для приличия ещё десяток вопросов и получив стандартные ответы: нет, не видел, не знаю – он размашисто написал на картонной папке с материалами соответствующую запись о бесперспективности допросов. Затем, немного подумав, дописал внизу рекомендацию: «Направить в Лодзинский лагерь для военнопленных».
«По-крайней мере, это даст ему шанс выжить», – решил офицер.

Февраль 1945 года. Остров Узедом, Германия.
Ракетный полигон Пенемюнде-Восток.

Михаил Девятаев неторопливо выгребал очередную порцию осыпавшегося грунта, загружая им тачку товарища. Третий день его бригада ремонтировала капонир – специальное земляное укрытие для самолётов. Наполнив тачку до краёв, он, используя временную передышку, поднялся наверх и в который раз осмотрел территорию аэродрома.

Сразу за взлётной полосой виднелся довольной густой лес, чуть дальше – озеро. За лесом располагался их лагерь. Рядами стоящие бараки, плац для построений, столовая – в общем, всё как и в остальных концлагерях. Хотя, нет. Небольшое различие есть. Если сравнивать с концлагерем Заксенхаузен, то здесь по забору из колючей проволоки не пускали электрический ток, а территория утопала в зелени деревьев и кустарников. Да и вся инфраструктура располагалась на живописном острове, омываемом водами Балтийского моря. Полоска морской водной глади просматривалась даже отсюда.

За несколько месяцев его нахождения на острове Узедом, точнее, в районе бывшей рыбацкой деревушки Пеене, Михаил многое узнал об этом острове. Помимо аэродрома, военного городка, лагеря для заключённых и ряда строений неизвестного назначения, больше похожих на цеха фабрик, к востоку от озера также располагался полигон для запуска ракет. Собственно, и сам аэродром являлся испытательным полигоном: Михаил несколько раз видел на аэродроме средние бомбардировщики с необычными двигателями. Видимо, ради этих двух полигонов и была построена вся инфраструктура.
На территории ракетного полигона Девятаев ни разу не был, но похожие на огромные сигары корпуса ракет видел много раз на аэродроме. «Впечатляющая картина, ничего не скажешь», – думал он.
Периодически ракеты, оглашая окрестности раскатами грома, взмывали вверх. Часто небо озарялось яркими вспышками, и через некоторое время слышались оглушительные взрывы.

– Видать не всё гладко у фрицев идёт, – с явным удовольствием констатировал Михаил. При этом на его небритом, с выпирающими скулами лице всегда появлялась чуть заметная ухмылка, а в светло-карих глазах светились искорки злорадства.

Имея уже достаточный опыт скитаний по лагерям для военнопленных, Михаил не строил в отношении себя и своих товарищей радужных планов. Он был уверен, что немцы их не оставят в живых. Секретные полигоны, этим всё сказано. Итог один – в расход. Это точно. Рано или поздно отправят в концентрационный лагерь, а там прямой путь через дымоход на небеса. Все его мысли были сконцентрированы на одном – бежать любым способом. Лучше получить пулю при побеге, чем задохнуться в газовой камере.

Громыхая колёсами тачки, к капониру вернулся напарник – Иван Кривоногов. Стоявший неподалёку конвоир с ленточкой за ранение на груди махнул рукой уставшим заключённым: мол, отдохните немного, покурите. К его удивлению, заключённые не стали делать перерыв, знаками показывая, что они должны выполнить эту работу всрок. Солдат удовлетворённо кивнул. «Надо же, какие сознательные», – хмыкнул он.

Полигон в Пенемюнде

Полигон в Пенемюнде

Михаил многозначительно взглянул на друга и медленно стал спускаться вниз. В намеченном плане побега этот охранник играл непоследнюю роль. Девятаеву необходимо было если не расположение этого солдата, то хотя бы его равнодушие к ним. Немец и сам понимал, что с острова не убежишь. Разве что на подводной лодке. Поэтому он спокойно наблюдал за трудолюбивыми заключёнными. «Пойми этих русских. Вон как упираются», – размышлял он, поглубже засовывая руки в карманы шинели: февральский холод не давал о себе забывать.

Лопата с тупым звуком опять начала долбить смёрзшийся грунт. Монотонная работа позволяла Михаилу не спеша размышлять о последних месяцах его жизни.

Он вспомнил свой последний неудачный воздушный бой и очередь пулемёта «Юнкерса». Падение с парашютом. Потеря сознания. Жандармы. Затем Лодзинский лагерь для военнопленных и лагерь в Новом Кенигсберге, откуда он попытался совершить свой первый побег. Побег не удался, и беглеца направили в лагерь Заксенхаузен, где его ждала смерть, но спас счастливый случай. Лагерный парикмахер, сочувствующий русским военнопленным, каким-то образом подменил бирку смертника на бирку штрафника – ранее расстрелянного учителя из Дарницы. Так что отныне советский лётчик Михаил Девятаев стал учителем средней школы Григорием Никитенко...

Хозяйственные работы на аэродроме подходили к концу. Намеченный для побега «Юнкерс» находился недалеко от капонира, и Девятаев нет-нет, да и прохаживался мимо него, приучая охранника к подобным прогулкам. Недалеко от «Юнкерса» стоял другой самолёт – «Хейнкель», с вензелем на борту «Г.А». Михаил обратил внимание, что у «Хейнкеля» зачехлены двигатели и к нему вот уже дня два никто из технарей аэродрома не подходил. «Очевидно, на ремонте», – решил Михаил.

Так прошло ещё два дня. Стояла нелётная пасмурная февральская погода. Сильный зимний ветер гнал по взлётной полосе аэродрома сухие листья и мелкий мусор. Бригада Девятаева, как могла, оттягивала окончание запланированных хозяйственных работ. Михаил нервничал. Тревожное чувство не покидало его в последние дни.

Иногда по обрывкам разговоров немецкого персонала заключённые догадывались, что фашисты войну проигрывают на всех фронтах. Значит, конец близок. Из головы также не выходил недавний разговор с одним польским заключённым. На ломаном русском языке поляк поделился с ним своими подозрениями:
– Уже две недели подряд немцы куда-то увозят военнопленных, работающих вместе со мной на полигоне, – и упавшим от мрачных предчувствий голосом, добавил: – Обратно в бараки никто из них не возвращается. Видно, скоро моя очередь…

Девятаев, разговаривая с соседями по бараку, где обитали военнопленные, выяснил, что большинство из них попало на этот секретный объект, совершив до этого попытки побега из других мест заключения. Подобные проступки немцы не прощают: расстрел на месте или отправка в лагеря смерти. Похоже, живыми их с полигона не выпустят.

На следующее утро, хлебая тёплую, жидкую баланду, Михаил встретился взглядом с тем поляком. Тот посмотрел на него грустными глазами и кивнул головой. Вечером на построении он больше не видел этого человека. Как не видел и многих других военнопленных, работавших на полигоне: они просто не вернулись после работы на свои нары. Решение в ближайшие дни бежать укрепилось.

Следующим утром из окна своего барака номер тринадцать Девятаев увидел, что деревья, растущие вдоль забора, не раскачивались под напором ветра. На ещё тёмном утреннем небе проглядывали звёзды. «День намечается лётный», – мысленно отметил он и понял: бежать надо сегодня, тянуть больше нельзя.
Приняв решение, он будто освободился от тяжести, давящей последние дни. Дышать стало легче.

Его предложение поддержали товарищи. Незаметно от посторонних, заговорщики надели на себя под полосатую робу всю, какая была, одежду и отправились на построение. Выйдя за территорию лагеря, не сговариваясь, обернулись. За ними со скрипом закрылись лагерные ворота. У всех мелькнула мысль: «Назад мы уже не вернёмся. По крайней мере – живыми».

Вскоре бригада стояла на привычном месте возле разрушенного капонира. Конвоир расположился рядом. Винтовка, как всегда, небрежно болталась за его спиной и, видимо, мешала парню, потому что он постоянно поддергивал её за ремень.

Шесть утра. На аэродроме в такое время кроме караульной службы почти никого нет. Лишь вдалеке сквозь серую утреннюю мглу проглядывали какие-то человеческие тени, да кое-где тускло горели фонари.
– Пора, – тихо сказал Девятаев.
Не сговариваясь, словно по команде, все на секунду замерли. Сердца десяти заключённых учащённо забились. Наступал решающий момент. «Ещё не поздно отказаться от этой безумной затеи», – думал каждый.

Михаил внимательно обвёл взглядом своих товарищей, пытаясь определить их внутреннее состояние. Он видел их напряжённые лица и догадывался, о чём они думали. «Главное, не дать им время на раздумья. Другой возможности больше не будет».
Боковым зрением он взглянул на конвоира. Затем подошёл к Кривоногову и одними губами прошептал:
– Вперёд, Ваня.

Кривоногов, чуть пошатываясь, медленно направилась к стоящему метрах в пяти охраннику. Ещё не совсем проснувшийся немец в это время пытался раскурить сигарету. Небольшой ветерок задувал пламя самодельной бензиновой зажигалки, и солдат топтался на месте, пытаясь прикрыть её своим телом. Иван непроизвольно отметил, что такие зажигалки мастерили русские военнопленные из подручных материалов, в избытке валявшихся на свалке аэродрома. Наконец конвоир нашёл положение, при котором он мог прикурить, повернувшись к подходившему к нему военнопленному спиной.

Немец не успел насладиться последней в своей жизни сигаретой: острая заточка, пробив ворот шинели, глубоко вонзилась ему в шею. Кровавое пятно мгновенно растеклось по шинели, обрызгав полосатый рукав Кривоногова. Из горла конвоира фонтаном пошла кровь. Ноги солдата подогнулись, он развернул голову назад. Иван увидел его удивлённые, широко раскрытые глаза. Издав булькающий всхлип, конвоир упал навзничь. Иван сдёрнул с убитого винтовку, затем снял шинель и часы. Оттянув затвор, убедился в наличии патронов и бегом бросился к самолёту. На полпути остановился. Оглянулся назад. Тело убитого немца лежало на замёрзшей земле и слишком явно выделялось на открытом пространстве. «Могут быстро обнаружить…» Кривоногов вернулся и втащил немца в капонир. Упавшую с головы убитого утеплённую пилотку засунул себе в карман.
– Пригодится, – пробормотал он.

юнкерс

В это время вся группа собралась возле «Юнкерса». Девятаев уже находился в кабине самолёта. Остальные легли на землю рядом с шасси. Вдруг из кабины раздался мат и глухие удары. Михаил в отчаянии молотил кулаком по приборной доске, зиявшей пустыми отверстиями от демонтированных приборов.
– Мать твою!.. Приборов нет!

Через минуту Девятаев уже стоял на земле. Вся группа напряжённо уставилась на своего командира. Михаил видел их испуганные лица и глаза, полные отчаяния. Ещё секунда, и контроль над людьми будет потерян. Расплатой за неудачу станет расстрел…

Решение пришло мгновенно.
– Быстро к «Хейнкелю», – произнёс он твёрдым командным голосом и бросился в направлении самолёта.
Беглецы, как люди военные, сразу поняли его замысел. Первым рванул к самолёту Соколов. На его спине поверх полосатой робы чётко выделялась заплатка из лоскута фиолетовой материи. Непроизвольно взгляды людей сконцентрировались на этой заплатке. Оцепенение прошло, и группа быстрым шагом направилась к «Хейнкелю». Беглецы вытащили из-под колес самолёта тормозные колодки. Девятаев, забравшись на крыло бомбардировщика, сбил замок, закрывавший вход в самолёт, затем проник в фюзеляж и оттуда в кабину пилота.

Михаил внимательно осмотрел приборную панель бомбардировщика – вроде всё на месте, а распознав знакомые рычаги управления, успокоился. Не зря он копался на свалке аэродрома, выискивая детали для изготовления зажигалок: попутно изучал приборные панели и узлы самолётов, выброшенные немцами в утиль...

«Ну, с Богом!» – найдя рычажок, он с замиранием сердца поднял тумблер, подающий электропитание. Но зелёная сигнальная лампа не загорелась. Лёгкий холодок страха пробежал по всему телу. «Господи… и этот не готов к полёту. Нет аккумуляторов. Если так, то это конец. Хотя… стоп! Кажется, они стоят недалеко от хвоста самолёта».

Девятаев взглянул на стоявших внизу теперь уже во весь рост товарищей. Их замёрзшие, скрюченные на морозе фигуры и напряжённые лица выражали нетерпение. Михаилу показалось, что они вот-вот закричат: «Давай заводи, твою мать, чего тянешь!».

Стараясь не показать своё волнение, он открыл фонарь кабины и как можно спокойнее приказал:
– Немченко, Кутергин! Подтащите тележку с аккумуляторами. Вон стоит, возле «Юнкерса».
Немченко единственным глазом разглядел какую-то тележку, накрытую брезентом. Оба бросились к ней.

Девятаев не зря послал именно их. Кутергин был самый крепкий среди своих товарищей. Не уступал ему и Немченко. Хотя год назад за попытку побега немцы выбили ему глаз, но сила в руках парня осталась.
Светало. Часы, снятые с охранника, показывали 6 часов 45 минут. Аэродром заполнялся техническим персоналом. Девятаев заметил метрах в пятистах небольшую группу людей, явно смотревших в их сторону. Судя по их поведению, Михаилу не показалось, что немцы чем-то взволнованы.

«Да кому придёт в голову, что с самого секретного объекта Германии кто-то может угнать самолёт? В страшном сне не приснится такое», – успокаивал себя Михаил. Увидев пилотку конвоира, торчащую из кармана Кривобокова, он попросил отдать её ему и нахлобучил на голову, надвинув на глаза.

Тем временем парни подкатили аккумуляторы. Лючок с клеммами электропитания оказался открытым. Кутергин закрепил на них провода аккумуляторной батареи. Все замерли. Лица девяти измождённых, посиневших от холода людей напряжённо смотрели на своего товарища. Каждый понимал, что это последний их шанс, и если двигатели не запустятся, то жить им останется считаные минуты. Ровно столько, чтобы расстрелять в немцев из винтовки все патроны. Все сжали кулаки… И тут они увидели, как Девятаев с сосредоточенным лицом перекрестил приборную панель фашистского самолёта. Коля Урбанович подтолкнул рядом стоящего Мишку:
– Глянь, крестится твой тёзка.
Бывший политрук Михаил Емец только пожал плечами и тихо произнёс:
– Бывает.

В это время щёлкнул механизм стартёра, и шелестящий металлический звук шестерёнок, омываемых вязким холодным маслом, с трудом стал прокручивать коленчатые валы двигателей. По характерному звуку запуска Девятаев определил, что аккумуляторы заряжены. Но хватит ли их на долгую прокрутку двигателей? Звук стартёра стал медленно менять тон: обороты его двигателя снижались, аккумуляторы теряли мощность… Ещё секунда-две, и они «сдохнут»… Напряжение достигло предела. И вдруг двигатели «Хейнкеля» взревели во всю мощь. Вздох облегчения вырвался у беглецов.

– Быстро все в самолёт! – прокричал Девятаев. Кутергин, отбросив провода и откатив тележку, вместе со всеми полез в самолёт. Беглецы с трудом расположились в чреве «Хейнкеля». По бортам самолёта были закреплены электрощиты неизвестного назначения. На полу лежали аккуратно сбитые ящики с одинаковыми надписями «EW». Ящиков было много, выкинуть их наружу беглецы уже не успевали. Девять человек с трудом разместились внутри самолёта.

Шум работающих двигателей сразу же привлёк внимание немцев. Михаил видел, как возле здания аэропорта несколько человек руками показывали на самолёт, явно выясняя, что происходит в районе стоянки. И вот уже человек пять побежали в их сторону. Кинув взгляд на приборную панель, Девятаев с облегчением увидел, что все приборы исправно работают. Стрелка датчика топлива замерла чуть выше минимального уровня. Нажав на рычаг газа, он плавно начал движение. Самолёт медленно покатил в сторону взлётной полосы.

Немцы находились на пути следования, и объехать их не было возможности. Выхода не было, и Девятаев направил «Хейнкель» прямо на них. Проезжая мимо растерянных и всё ещё ничего не понимающих гитлеровцев, держащих автоматы наизготовку, он приветливо помахал им рукой.

Вид улыбающегося лётчика, приветливый жест, немецкая пилотка на его голове сбила солдат с толку. Они молча стояли, провожая взглядами «Хейнкель» с вензелем «Г.А.» на борту.

Самолёт не спеша вырулил на взлётную полосу. Девятаев увеличил обороты двигателей до нужных параметров и отпустил тормоза. Машина, словно застоявшийся в стойле жеребец, дёрнулась и резво помчалась по бетонному покрытию. Замелькали разметка взлётной полосы и узкая полоска береговой косы, отделяющая аэродром от Балтийского моря. «Хейнкель» набирал скорость. И вот долгожданный момент настал: шасси оторвались от земли. Впереди долгожданная свобода. Курс на северо-восток.
По корпусу самолёта затарабанили запоздалые пули. Поздно: самолёт успел набрать высоту. Ещё немного – и он скроется за свинцовыми тучами, накрывших небо над Пенемюнде…

Деветаев

Бомбардировщик мчался среди облаков, и Девятаев лишь изредка на короткое время нырял вниз, пытаясь хотя бы по вспышкам наземных разрывов определить линию фронта. Только что он едва успел скрыться в облаках, вовремя обнаружив впереди себя две чёрные точки. Это были немецкие истребители. «Мессеры» шли парой, постоянно меняя курс. Девятаев догадался, что они здесь делают. Истребители пронеслись мимо них, не заметив беглецов.
«Пронесло», – облегчённо выдохнул Немченко и закрыл свой единственный глаз. Ему вдруг захотелось уснуть, а потом проснуться – и оказаться уже дома…
Кто-то больно ткнул его в бок.
– Уснул что ли? Зову-зову… – простуженным голосом просипел Федор Адамов.
В это время Девятаев резко прокричал:
– Всем лечь на пол! Кажется, нас обнаружили. Крепче держитесь за что-нибудь. Буду пикировать, иначе хана.
Самолёт резко пошёл вниз. Очередной истребитель промчался прямо над ними.
»Странно, почему он не стрелял? Я ведь подставил ему свой борт», – мелькнула мысль у Михаила. Через короткое время немец опять появился в поле видимости. Кабина немецкого лётчика оказался прямо перед Девятаевым. И опять его пушка истребителя молчала.
– Чудеса, да и только, – прошептал поражённый действиями преследователя Девятаев.
Через мгновение истребитель исчез из поля видения.
Михаил тревожно взглянул на стрелку топливного датчика. Он старался не удаляться далеко от спасительных облаков – они единственная защита от истребителей, но стрелка бензобака неумолимо ползла вниз. Неожиданно справа по курсу появились разрывы зенитных снарядов. Корпус самолёта тряхнуло.
– Наши! – закричал Девятаев. – Мужики, мы дома!

Окинув взглядом несущуюся под ним панораму поверхности земли, Девятаев сразу определил: линию фронта пересекли. Но ёщё два разрыва напомнили ему, что расслабляться рано. И вдруг сильный удар потряс самолёт. Правый двигатель заглох: из него повалил дым. Накренившись, «Хейнкель» стал терять высоту. Чёрный шлейф, словно хвост кометы, потянулся за самолётом.

Михаил лихорадочно обшаривал глазами неотвратимо приближающую поверхность земли. Он пытался найти ровный, свободный от растительности и камней участок земли.
– Ну… ну… где… – шептал он.
Наконец что-то похожее показалось справа, и Девятаев попытался направить туда покалеченный самолёт. Продолжая терять высоту, на одном работающем двигателе, «Хейнкель» медленно, но всё же вышел на заданный курс. Рыская из стороны в сторону, пошёл на посадку. Вокруг самолёта продолжали разрываться зенитные снаряды. Дюралевую обшивку корпуса прошила очередь. Ещё один снаряд разорвался совсем рядом. Взрывная волна и осколки изрешетили крыло и обшивку «Хейнкеля». Резкие вскрики беглецов прозвучали один за другим: Иван Олейник схватился за бедро, а Тимофей Сердюков, вскрикнув от боли, завалился на бок. Полосатая роба в районе его левого плеча, мгновенно пропиталась кровью.

Продолжая удерживать самолёт в нужном направлении, Девятаев стал резко снижаться. Чёрный дым от двигателя обволакивал кабину, ухудшая обзор. Корпус самолёта сотрясался от сильной вибрации.
– От зениток уже не погибнем – мёртвая зона. Держитесь! – хрипло прокричал Девятаев.

Стоны раненных товарищей на секунду его отвлекли, но стремительно несущаяся на него земля заставила Михаила забыть всё на свете. Самолёт практически отказывался выполнять команды пилота. Внезапно наступила тишина: заглох второй двигатель. В уши ударил леденящий звук рассекаемого встречного потока воздуха. «Хейнкель» по инерции, под углом, недостаточным для нормального приземления, снижался.
Двадцать, десять, пять метров... Удар!

От первого соприкосновения с промёрзлой землёй одно шасси отлетело в сторону. Корпус самолёта резко накренился, продолжая нестись с бешеной скоростью. Левое крыло чертило по поверхности борозду, поднимая тучи грязи и мокрого снега. Самолёт мчался по дуге. Наконец, и правое крыло налетело на дерево. Сильнейший удар – и крыло вырвало из корпуса. Самолёт протащился по земле ещё сотню метров и остановился. Наступила тишина.

Покорёженный корпус «Хейнкеля», покрытый чёрной копотью и облепленный ветками пополам с грязным снегом, скорее напоминал свалку металлолома, чем боевой самолёт.

Со всех сторон к сбитому доблестными зенитчиками немецкому самолёту бежали солдаты в светлых полушубках, держа в руках автоматы ППШ.
Люк самолёта открылся. Первым выбрался Иван Кривоногов. Еле держась на ногах, в немецкой шинели и с винтовкой, он с огромным усилием сделал несколько шагов по направлению к подбегавшему к самолёту солдату и, видя его злобное лицо и направленный на него автомат, еле слышно прошептал:
– Ребята, мы свои.
Через силу улыбнувшись, Кривоногов попытался обнять подскочившего к нему солдата в шапке с красной звездой. Ответ не заставил себя долго ждать. Удар прикладом в грудь остановил его:
– Ах ты, немчура поганая!
Иван с трудом поднялся на ноги и опять прошептал:
– Здравствуй, Родина!
Потерял сознание и рухнул на грязный снег.

Старград-Щецинский район.
Деревня Голина. Польша.

Низкие своды каземата давили своей монументальностью. Помещение, вероятно, строилось для каких-то военных целей, иначе, зачем отливать из железобетона такие мощные перекрытия. Но, видно, что-то не сложилось, и объект стали использовать для хранения урожая, выращенного на полях и в садах близлежащих деревень.

На удивление, запаха сырости, что обычно бывает в плохо проветриваемых помещениях, не было. Воздух насыщен лёгким запахом подгнивших овощей и тонким ароматом яблок. Можно сказать, что запах был даже приятным. Явно где-то была скрытая вентиляция: дышалось легко и свободно.

Почти под самым потолком располагались окна, и что странно – с целыми стёклами. Правда, давно немытыми. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь них, высвечивая двуярусные деревянные нары и людей, лежащих на них под одеялами. Люди спали.

Справа от входной двери в углу валялась небольшая горка полосатой арестантской одежды (видно, несвежий запах шёл отсюда). Слева – длинный стол, вдоль него две деревянные лавки. Бетонный пол был чист, стены побелены. В общем, импровизированная прифронтовая больничная палата. Не хватало только милой медицинской сестрички с красным крестиком на белой косынке и строгого доктора с фонендоскопом на груди.

На самом деле, санитарка была, но вышла. Вместо доктора в проёме двери стоял военный в потёртом в некоторых местах полушубке и с планшетом, перекинутым через плечо. Несколько раз потянув воздух носом, он тяжело вздохнул и, не заходя в помещение, осторожно закрыл входную дверь. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить людей, задвинул ржавый засов с наружной стороны двери.
– Пусть спят, – бросил он часовому.

Поправив кобуру с пистолетом, которая вечно съезжала на карман полушубка, он достал измятую пачку папирос. Заметив завистливый взгляд часового, немного помедлил и заглянул в пачку. В ней оставалось всего три папиросы. Солдат, уловив замешательство офицера, отвернулся. Командир усмехнулся, отметив тактичность рядового, и осторожно, чтобы не сломать, вытащил папиросу.
– Бери, – произнёс он смущённому солдату.

До прихода машины оставалось немного времени. По приказу начальника армейской контрразведки, обнаруженные на борту самолёта ящики с каким-то оборудованием и документацией срочно погрузили на машину. Час назад их отправили в штаб.

Военный расстегнул полушубок, открыл дверь в соседнюю комнату, которая до обеда была его кабинетом, и сел за стол. Слабый солнечный лучик скользнул по новым погонам, высветив майорскую звезду и несколько медалей на его груди. Следователь военной контрразведки «СМЕРШ» расстегнул планшет и аккуратно достал небольшую пачку протоколов, исписанных его собственной рукой. Их было немного. Не все беглецы могли говорить. Медали при движении бренчали. Это раздражало. Майор надевать их только для дела: при допросах люди относятся к следователю более доверительно, когда видят перед собой не штабную крысу, а заслуженного фронтовика.

Час назад он закончил короткий предварительный допрос беглецов. Теперь они спали. Закурив наконец папиросу, следователь выбрал из пачки листок допроса старшего группы Девятаева и углубился в его чтение.

«Странный побег, очень странный. В голове не укладывается… Как они могли угнать самолёт с немецкого аэродрома? И что за бред несут о каком-то ракетном полигоне на острове Узедом? Твердят о ракетах, которые постоянно куда-то взлетают… В «Хейнкеле» обнаружили странную аппаратуру и документацию, аккуратно упакованную в ящики. Много ящиков. Причём, все без маркировки. Странно. На немцев это не похоже. Девятаев, с его слов, бывший лётчик, и координаты полигона определил точно».
Майор вспомнил измождённое лицо лётчика, который постоянно твердил о какой-то деревне Пенемюнде и требовал немедленно организовать бомбёжку этого объекта.

Видно, не зря его, майора контразведки, срочно направили сюда. Командующий шестьдесят первой армией генерал Белов, наверное, лично звонил кому-то из руководства главного управления контрразведки «СМЕРШ». Может, даже самому Абакумову, раз его доставили сюда на самолёте. Ладно... Своё дело он сделал: груз отправил, первичные допросы произвёл. Дальше их судьбу пусть решают другие.

Низкий, мощный гул самолётов проник в помещение. Майор не умел по звуку двигателей определять тип самолётов, поэтому решил, что это летят в сторону немцев наши бомбардировщики. Вдруг тишину разорвали взрывы.
Вся южная сторона деревни Голино вздыбилась под ударами авиабомб, горстями выпадающих из брюха немецких бомбардировщиков.
Ошеломлённый контрразведчик выскочил из комнаты и бросился к выходу каземата. Часовому скомандовал на ходу:
– Открой дверь, пусть спасаются!
Подняв голову, майор увидел массу вражеские самолёты пикирующие на место приземления «Хейнкеля». Он понял, почему лётчик с измождённым лицом требовал срочно произвести налёт на странный полигон в Пенемюнде…

Сильный взрыв поднял тонны земли, грязи и мокрого снега. Осколки и взрывная волна ударили в здание и стоящего рядом майора. Бетонное строение выстояло. Лишь на стене появились глубокие выщербины.
Взволнованные беглецы, стряхивая пыль с одежды, выглядывали из проёма двери, не решаясь выйти наружу. У входа в каземат лежало окровавленное тело контрразведчика. Его полушубок был разорван в нескольких местах. Кобура с пистолетом валялась рядом. Планшет раскрылся, и белые листы бумаги, исписанные ровным почерком, тихо опускались на землю. Майор был мёртв.

Бывшие заключённые молча смотрели на убитого офицера. Они ещё не знали, как много будет значить их побег на «Хейнкеле». И Родина, пусть и много позже, но по достоинству оценит их подвиг. Но это будет нескоро.

Глава тринадцатая

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Геринг первым докладывает фюреру о чрезвычайном происшествии. Размышления Гиммлера. Последняя надежда сбить самолёт. У автора сдают нервы.

8 февраля 1945 год. 7 часов 05 минут.
Берлин. Доротеештрассе 49.
Резиденция рейхсфюрера СС Гиммлера.

Информацию о чрезвычайном происшествии в Пенемюнде адъютант немедленно положил на стол Гиммлера. Короткое, без подробностей донесение поразило рейхсфюрера. Его руки задрожали. Глаза, увеличенные стёклами очков, лихорадочно пробежали текст сообщения, но мозг отказывался воспринимать смысл написанного. Где-то в глубине сознания ещё теплилась слабая надежда на ошибочность депеши. Адъютант Карл Гротман стоял в ожидании указаний шефа.

– Этого не может быть! Как могли русские заключённые похитить бомбардировщик и взлететь с самого секретного объекта Третьего рейха? Скажите мне, Гротман, как?! И это несмотря на мои циркуляры об обязательной отправке всех заключённых с полигонов Пенемюнде в лагеря смерти. И потом, чтобы управлять самолётом, надо же иметь навыки, – вслух размышлял хозяин кабинета. – Это чрезвычайное происшествие никак не укладывается в моей голове.

Гиммлер встал с кресла и подошёл к окну. Берлин начала 1945 года после очередной ночной бомбёжки просыпался с трудом. Хмурая февральская погода, унылый вид почти пустой Доротеештрассе не вселили в него оптимизма, а лишь усилили уверенность в обречённости практически уже потерянной империи.

– Идите, Карл. Можете принести завтрак, – устало сказал Гиммлер. «Надо докладывать фюреру», – подумал он. Рука машинально потянулась к клапану правого нагрудного кармана и дотронулась до знака, ленты «Ордена Крови» – награды за участие в знаменательном для рейха событии. Эту ленту он носил постоянно, её дубликаты были на всех его костюмах. Тогда, в ноябре 1923 года, во время исторического «пивного путча», он, молодой и мало кому известный человек, гордо нёс знамя будущего рейха.

«Как давно это было», – с грустью подумал Гиммлер.

Дверь огромного кабинета тихо открылась, и оберфюрер Карл Гротман, осторожно ступая по толстому ковру, поставил на стол в комнате отдыха, примыкающей к кабинету, поднос с травяным чаем. Состав его Гиммлер разработал сам, считая, что напиток придаёт ему силы. Накрытые белоснежной салфеткой бутерброды с сыром и зеленью, ломтики слегка подсоленной норвежской сёмги ждали своего часа.

Гиммлер, в отличие от чревоугодника и гурмана Геринга, не был любителем вкусно поесть. Он, как и Гитлер, был почти вегетарианцем и пищу воспринимал как жизненную необходимость, не более. Подсоленная сёмга и различные сыры были, пожалуй, единственным его лакомством. Алкоголь он тоже не любил. Глоток-другой шампанского выпивал на торжествах, где присутствовал Гитлер. Фужер вина позволял себе только на своих днях рождения. Последний раз пару фужеров выпил седьмого октября прошлого года, скромно отметив своё сорокачетырехлетие.

Отрешённо глядя на стоявшего по стойке смирно адъютанта, Генрих Гиммлер не спешил его отпускать. Вид застывшего в лакейской позе аристократа его успокаивал. Генриху льстило, что ему, выходцу из мелких буржуа, прислуживает отпрыск известной немецкой фамилии.

«Пусть постоит», – решил он. Глубоко вздохнув, направился в комнату отдыха. Закрывая за собой дверь, Гиммлер всё же коротко произнёс:

– Свободны, Карл. Хотя нет, соедините меня с Пенемюнде и пригласите к телефону обергруппенфюрера Каммлера.

Затем он подошёл к рабочему столу, набрал номер телефона и коротко отдал кому-то приказание немедленно сбить угнанный самолёт.

– Виновных отдать под суд. Доложить мне лично, – добавил рейхсфюрер. Немного подумав, собираясь с мыслями, он поднял трубку телефона прямой связи с бункером Гитлера. Услышав голос секретаря по войскам СС Отто Гюнше, попросил соединить с фюрером.

– Фюрер занят, рейхсфюрер. К нему только что зашёл Геринг. Соединю вас позже, – как всегда ровным, без эмоций, чуть ироничным спокойным голосом ответил Гюнше.

Манера разговора адъютанта фюрера всегда раздражала Гиммлера, да и не только его. Этот двадцативосьмилетний штурмбанфюрер СС пользовался особым доверием Гитлера, поэтому ему многое прощалось. Даже то, что он никого не называл по фамилии и до предела сокращал название должностей. Просто – рейхсминистр, маршал, гаулейтер, генерал… Но, надо отдать должное парню, он никому не отдавал предпочтения, и этим оградил себя от многих неприятностей. Все привыкли к его манере разговора и не обращали на это внимания.
– Хорошо, – в тон ему, также тихо и спокойно произнёс рейхсфюрер.

«Опоздал. Эта толстая проныра уже докладывает Гитлеру о его, Гиммлере, проколе. Теперь жди очередных истерик вождя, – мрачно размышлял Гиммлер. – Господи, почему ты не спас Германию в июле 1944 года?! Почему Штауффенбергу не удалась его затея с покушением?! Искренне жаль полковника. Не повезло не только ему. Не повезло всем нам, а главное – Германии. Гибель фюрера могла бы изменить весь ход войны».

Наконец добравшись до завтрака, он отхлебнул из стакана уже остывший чай. Поразмышляв секунду, какой бутерброд взять первым, Гиммлер выбрал с сёмгой. Резкий звонок телефона заставил его вздрогнуть. Быстро проглотив кусок, он стремительно подбежал к столу. Звонили из бункера. Голос Гитлера, сразу набравший истерические интонации, не дал Гиммлеру даже поздороваться.
– Гиммлер, – резко произнёс, словно пролаял, фюрер, – передавая под ваш контроль важнейший стратегический объект, я рассчитывал, что вы наведёте там железный порядок. То, что произошло, не входит ни в какие рамки. Я немедленно отправляю Геринга в Пенемюнде. Пусть разберётся и примет меры. Бомбардировка Лондона ракетами должна продолжаться. Мы должны стереть этот город с лица земли.
Характерный щелчок в телефоне означал только одно – Гитлер бросил трубку и не стал выслушивать его объяснения.
«Это плохо. Что наговорил Геринг, я догадываюсь, – медленно направляясь опять в комнату отдыха, подумал Гиммлер. – Обязанности председателя Имперского совета по обороне с Геринга никто пока не снимал, и за безопасность полигонов на острове с воздуха рейхсмаршал авиации отвечает так же, как и я. В конце концов, угнали его самолёт, с территории, которая также находится в ведении люфтваффе».
Сев на небольшой диван и положив ногу на ногу, он взял надкушенный бутерброд и, медленно пережёвывая, погрузился в размышления.

«После налёта в августе 1943 года английских бомбардировщиков на заводы и полигон в Пенемюнде, фюрер всю ответственность за выпуск ракет «ФАУ-2» и бомбардировку Лондона возложил на войска «СС». Геринг тогда висел на волоске, но, естественно, выкрутился. Убедил Гитлера, что, не создай он ложных аэродромов на острове, не засади искусственными деревьями огромные площади – последствия от бомбардировки были бы катастрофические. Хотя это не его заслуга, но фюрер не стал требовать крови, а лишь перераспределил полномочия. Да, умение этой жирной свиньи выкручиваться из любых ситуаций известно всем».

Рейхсфюрер поставил стакан с остывшим чаем на стол, достал из бокового кармана френча небольшой лоскуток тонкой замши и стал протирать круглые, небольшого диаметра стёкла очков.
Несколько лет назад Геринг пригласил Гитлера и его приближённых в свой недавно построенный очередной загородный дом.

Когда кавалькада из машин подкатила к дому, Геринг, одетый в белый парадный маршальский мундир и обвешанный орденами, словно рождественная ёлка, с подобострастием открыл фюреру дверцу автомобиля, вскинув руку в нацистском приветствии. Гитлер вышел, но на приветствие не ответил и молча, с заметным удивлением рассматривал огромное здание, напоминавшее скорее дворец римского императора. Похлопывая тонкими лайковыми перчатками по своему плащу, фюрер, не говоря ни слова, продолжал разглядывать великолепное строение. Пауза затянулась. Наконец, он произнёс:
– Геринг, я отдам вас под суд за транжирство.

Стоящие рядом партийные бонзы и генералы, в том числе и Гиммлер, замерли. Опешивший и враз побелевший Геринг недоумённо смотрел на своего вождя. Он слишком хорошо знал цену подобных решений лидера партии и канцлера Германии. Высказывание фюрера в подобном роде могло означать что угодно, вплоть до полной отставки и суда. Возникла очередная пауза.
Фюрер медленно развернулся и направился к своему чёрному бронированному автомобилю «Мерседес-Бенц 770». Адъютант открыл дверь, и Гитлер уселся на заднее сидение. Геринг понял, что это катастрофа. Но, как всегда в критических ситуациях, интуиция подсказала ему правильные слова оправдания.

– Мой фюрер, – громко, чтобы слышали все, произнёс главный маршал авиации и второй после Гитлера человек в рейхе. – Этот дворец я построил для вас и великой Германии. После нашей окончательной победы именно в этом дворце вы будете принимать руководителей поверженных стран, определяя политику всей Европы.

И Геринг вторично вскинул руку в нацистском приветствии, как бы приглашая фюрера выйти из машины. Усы Гитлера смешно дёрнулись, он ухмыльнулся и нехотя вышел из автомобиля.
– Ну, если так… – и не добавив ничего больше, медленно направился в сторону главного входа в здание. Гиммлер заметил, что лицо Геринга порозовело, и он, вытерев ладонью пот со лба, глубоко вздохнул…
«Странно, почему до сих пор не соединили с Пенемюнде», – очнувшись от воспоминаний, встрепенулся глава безопасности рейха. Вспомнив об остывшем чае, он продолжил завтракать.

Пенемюнде. Командный пункт авиаполка.
7 часов 35 минут.

Утром восьмого февраля 1945 года вся система противовоздушной обороны Третьего рейха лихорадочно обшаривала пространство в северо-восточном направлении. Приказ уничтожить одинокий «Хейнкель-111 Н-22» с вензелем на борту «Г.А.», поступил непосредственно из Берлина, и все, вплоть до командующего этими войсками, находились на местах. Несколько истребителей, попеременно сменяя друг друга, барражировали в небе, перекрыв «Хейнкелю» путь на северо-восток, но беглый бомбардировщик словно растворился. Низкие облака и плохая видимость не способствовали эффективному поиску. Донесения, поступающие на командный пункт авиаполка, обслуживающего полигон «Пенемюнде», не отличались разнообразием. Каждую минуту из центрального штаба ПВО поступала неутешительная для командира полка информация: угнанный заключёнными «Хейнкель» до сих пор не обнаружен.
Полковник Ганс Штольц с ужасом представлял себе последствия этого чрезвычайного происшествия. Его бил нервный озноб. Сидеть он не мог, поэтому ходил по довольно большому помещению диспетчерской из угла в угол. Не помогали ни успокоительные таблетки, ни тёплый чай со сгущенным молоком.
Дверь постоянно громко хлопала: офицеры полка забегали на командный пункт, пытаясь узнать хоть какие-нибудь новости. Помимо всего, дежурный диспетчер по распоряжению командира включил громкую связь, и все разговоры с лётчиками, находящимися в воздухе, раздавались в громкоговорителе. Вся эта суматоха мешала сосредоточиться.
– В воздухе находятся два десятка истребителей. Они исследуют буквально каждый метр воздушного пространства, но, как назло, низкая облачность создаёт трудности для поиска. Беглецы как в воду канули, – жаловался полковник своему заместителю.
– Может быть, заключённые не справились с управлением и упали в море? – высказал мнение заместитель.
– Дай бы Бог! По крайней мере, в рапорте мы указали, что «Хейнкель» при взлёте был буквально изрешечён пулями из автоматов караульной роты. Слабое утешение, конечно. Даже если самолёт и утонул, так ведь это надо доказать, – согласился Штольц. – Завтра жди комиссию. Последствия могут быть самыми непредсказуемыми. На фронт отправят, это точно, тем более, что он совсем рядом, – грустно резюмировал он.
Неожиданно в динамике прозвучал голос лётчика, судя по позывным – истребителя соседнего авиасоединения:
– Возвращаюсь с задания. Оповещение получил. Цель обнаружил. Ясно вижу. Идёт курсом на северо-восток. Уходит за линию фронта. Приём.
В диспетчерской замерли. Полковник рванулся к диспетчеру и, выхватив у него микрофон, резко проговорил:
– На связи командир авиаполка полковник Штольц. Приказываю немедленно атаковать! Приём.
– Атаковать не имею возможности, господин полковник. Боеприпасы израсходованы.
Не ожидавший такого ответа полковник на секунду замер. В помещении наступила полная тишина. Диспетчер, переживший в силу специфики своей работы разные необычные эпизоды, от курьёзности сегодняшней ситуации выпалил:
– Истребитель не имеет ни одного снаряда? Это невероятно!
– Как близко цель находится от вас? Прием, – резко спросил полковник.
– Рядом, господин полковник, но преследовать не смогу. Топлива хватит только дотянуть до базы.
Присутствующие при разговоре офицеры замерли. В диспетчерской повисла гробовая тишина.
Лицо командира авиаполка налилось кровью. Последний шанс сбить проклятый самолёт он упустить не мог.
– На таран! Приказываю идти на таран! – заорал он в микрофон.

Нет, дорогой читатель. Не отдавал полковник гитлеровской армии такого приказа. Это у автора не выдержали нервы, и он, представив себя на месте полковника, сам мысленно закричал, переживая вместе с ним.
У несчастного офицера немецкой армии даже в мыслях не мог родиться такой приказ, не говоря уже о желании самого лётчика пойти на самопожертвование.
Может быть, фашистская Германия потому и проиграла войну? Чего-то им ведь не хватило? Вроде бы уже стояли под стенами Москвы, и Геббельс заканчивал корректировать сценарий парада немецких войск по Красной площади. Так нет ведь. Не получилось. Почему?
Видно, мало одной немецкой пунктуальности, педантичности, профессионализма. Не хватило главного – готовности немецких солдат умереть за фюрера и Германию.
Воздушный таран Николая Гастелло, три десятка солдат генерала Панфилова да плохо вооружённые и необученные военному делу жители города Москвы встали на защиту своей Отчизны. Они умирали, но своей смертью задержали на короткое время натиск немецких войск. А тут подошли свежие сибирские дивизии, составленные из таких же простых граждан страны Советов. Они вступили в бой.
Результат известен. Капитану Гастелло никто не отдавал приказа погибнуть. Он сам принял решение пойти на таран и погиб за Родину.
Именно это необъяснимое чувство внутреннего, порой спонтанного решения о самопожертвовании ради своей Родины и отличает русского человека. Может быть, это и есть «загадочная русская душа», о которой так много говорят в мире? Кто знает…

Надыршин В. ПРОПУСК В БЕЗДНУ: маршалы космоса: Историческая повесть. – Севастополь: «Мистэ», 2013. – 400 с.

Обсуждение

  1.    Виктор Иванович,

    Чрезвычайно интересная история рассказана автором. Была ли она на самом деле? Удивительно, что такие события прошли мимо внимания наших кинематографистов.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.