Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Вячеслав ТУЖИЛИН

Вячеслав Тужилин

Вячеслав Николаевич Тужилин родился в 1952 году в Порт-Артуре,  закончил Севастопольский приборостроительный институт ...

Читать далее

Наталья КУДРЯВЦЕВА

Н.Ю. Кудрявцева

 

Наталья Юрьевна Кудрявцева родилась в Свердловске, на Урале.

Окончила библиотечный факультет Челябинского института культуры.

После окончания института ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Владислав Ходасевич. Благородный рыцарь Серебряного века

Ходасевич_

Слово «благородный» прежде всего подразумевает социальное происхождение, титулы и регалии. Надо сказать, что с этим у Владислава Ходасевича – известного поэта Серебряного века, всё в порядке. Родился он в Москве, 28 (16) мая 1886 года, в семье католического вероисповедания, говорившей дома частью по-русски, частью по-польски. Дворянские корни Ходасевича-отца происходили из Литвы, вернее, современных Литвы и Белоруссии. Вот что вспоминает Анна Ходасевич, урождённая Чулкова, вторая жена поэта: «Отец его, Фелициан Иванович, был из литовской обедневшей дворянской семьи. Я видела документы деда, носившего фамилию Масла-Ходасевич, с дворянским гербом, на котором был изображён лев, стрелы и ещё какие-то атрибуты всё ярко-синее с золотом». В биографии своего отца Владислав подчеркивает его высокую жертву, упоминая о том, что, будучи художником, тот стал «купцом по нужде». Может быть, имеет место красивая семейная легенда, но во всяком случае Ходасевичи жили не бедно и в деньгах не нуждались.

Сочетание слов «благородный рыцарь» – это уже нечто другое. В этом случае важен сам человек, его характер, его поступки и отношение к окружающим. Известно, что истинное искусство не обязано быть в услужении у политики, философии, религии или чего-то ещё. Уклоняясь от такого сотрудничества, искусство может объявить себя «чистым». Но эта «чистота» не всегда даётся легко. Есть только одно средство освободиться от общепринятых мнений – отказаться от них, остаться самим собой и быть недюжинной творческой личностью. Ходасевич был именно такой личностью, поэтому он пошёл по своему пути: традиционное для русской литературы отношение к искусству как к подвигу всецело принял, но оставил за собой право совершить этот подвиг в одиночку и по своему усмотрению. У него была репутация гордеца, поэта высокомерного, и она, скорее всего, вполне справедлива. Владислав Фелицианович действительно мерил жизнь высокой мерой, говоря с нею языком классической поэзии. Он не был одержим стихами, как это было принято в Серебряном веке, а держался литератором. Врастал в русский язык и русскую культуру через свою любовь к Державину, поэтам-философам Баратынскому и Тютчеву, но более всего – к Пушкину. К нему Ходасевич питал особое чувство, и каждый новый шаг в литературе он будет связывать именно с Пушкиным.

Когда-то, очень рано – в три года, – Владислав научился читать, а в шесть – начал писать стихи. В десять, поступив в московскую классическую гимназию, попал в компанию будущих поэтов – Виктора Гофмана и младшего брата вождя символистов – Александра Брюсова. В 1904 году, слушая лекции в Московском университете, он знакомится с Андреем Белым, а через год в альманахе «Гриф» появляются его первые стихи. В начале большого поэтического пути Ходасевич не примкнул ни к символистам, ни к акмеистам, ни к футуристам. Хотя тот символизм, который он застал ещё совсем молодым человеком, он долгое время наблюдал и был от него неотделим. Ходасевич пишет: «Символизм упорно искал в своей среде гения, который сумел бы слить жизнь и творчество воедино. Гений такой не явился, и формула не была открыта...» Творчески воспитавшийся в атмосфере символизма, но вошедший в литературу на его излете, Xодасевич, вместе с Мариной Цветаевой, как он писал в автобиографическом очерке «Младенчество» (1933), «выйдя из символизма, ни к чему и ни к кому не примкнули, остались навек одинокими, «дикими». Литературные классификаторы и составители антологий не знают, куда нас приткнуть». А примыкать к чему-либо Ходасевич и не собирался. Свою школу мастерства он проходил сам. И эта школа требовала времени.

Первая встреча с Максимилианом Волошиным произошла 27 февраля 1907 года в Москве на Большой Дмитровке в особняке Востряковых. Там собирались члены Литературно-художественного кружка. «…Бальмонт, Андрей Белый, Вячеслав Иванов, Мережковский, Венгеров, Айхенвальд, Чуковский, Волошин, Чулков, Городецкий, Маяковский, Бердяев, Измайлов не припомнишь и не перечислишь всех, кто всходил на эстраду Кружка», – указывает Ходасевич в своих воспоминаниях.

3 июня 1916 года Владислав Ходасевич приезжает в Коктебель из Москвы, с целью лечения позвоночника, и снимает комнату на даче у местного жителя В. Мурзанова. Из письма жене: «Здесь просто. Ходят в каких-то совершенных отрепьях, купаются в чем попало…» Но Коктебель 1916 года был не тем местом, где можно было долго избегать общения с литературными знакомыми. Тем более Ходасевич как поэт уже был далеко не безызвестным. 9 июня происходит встреча с одним из обитателей волошинской дачи: «Случилась беда: из-за халатика напали на нас 4 коровы с рогами, потом хуже того Мандельштам. Я от него, он за мной, я забрался на скалу высотой в 100 тысяч метров он туда же. Я ринулся в море он настиг меня среди волн. Я был с ним вежлив, но чрезвычайно сух. Он живет у Волошина. С этим ужасом я еще не встречался. Но не боюсь: прикинусь умирающим и объявлю, что люблю одиночество. Я, черт побери, не богема». Два дня спустя Ходасевич сообщает писателю Михаилу Гершензону: «Здесь Макс Волошин, конечно, и Мандельштам. Зовут к себе, да мне не хочется. К тому же люди они ночные, а я пока что ложусь спать в половине десятого». Однако и жена, и Гершензон советовали Ходасевичу «сойтись с Волошиным и его кружком», а Михаил Осипович просил передать Максу «дружеский привет». 13 июня Анна Ивановна пишет мужу: «В Коктебеле есть дача матери Макса Волошина, и там постоянно живут люди нашего круга».

Вл. Ходасевич

Вл. Ходасевич

17 июня Ходасевич с притворной неохотой посещает волошинскую дачу, о чем на следующий день сообщает жене: «Был у Макса вчера, просидел с час, днем, конечно. Кланяется. Удивился, что я без тебя. Вспомнили юные годы». В записях Волошина от 17 июня 1916 года значится: «Днем беседовал (около часу) с Вл. Ходасевичем, «вспоминал юные годы». Волошин предложил переехать к нему, обещая «комнату с тишиной и собственным балконом». 21 июня в письме к жене Ходасевич указывает: «У меня все благополучно. 6-го числа я переезжаю к Волошиным, где за те же деньги будет у меня тихая комната с отдельной террасой. Приставать ко мне не будут. Я так и сказал Максу».

         Выдержки из писем Ходасевича того периода: «Здесь я знаменит. О моих приездах и отъездах пишут в газете. Вся Феодосия пишет стихи ужасные! Но самый город просто очарователен. Я бы в нем с наслаждением прожил зиму». «В такой мере я еще никогда не был знаменит. О моих приездах и отъездах сообщают в симферопольской газете (они обслуживают и Феодосию). Девушки ко мне льнут. Мальчишки показывают на меня пальцами. Куплетец про меня звучит у меня за спиной, куда бы я ни пошел. 10-го я читал здесь в концерте. Сегодня это письмо опущу в Феодосии, ибо в 5 часов за мной приедет автомобиль (моторную лодку я отослал обратно). Буду читать в концерте феодосийском. Его устраивает здешнее военное и гражданское начальство. А 24-го учащиеся девушки умоляют читать в их пользу. Все это не совсем ни к чему: я сделал несколько знакомств, которые могут оказаться чрезвычайно полезными, если только феодосийцы не коварные обманщики».

Коктебельская и феодосийская «светская жизнь» Ходасевича была довольно интенсивной. Он знакомится с начальником Феодосийского порта Александром Новинским, с беллетристом Михаилом Арцыбашевым, оперной певицей Марией Дейшей-Сионицкой, Сергеем Эфроном – мужем Марины Цветаевой и многими другими. В июле того же года в письмах Ходасевича есть такие записи: «Коктебель набит певцами и певицами, да учительницами. Тошнит». «Стихи не пишутся». «Я совсем один», «болтунов много, а людей нет». Пишет, что познакомился с Константином Богаевским – феодосийским художником, и однажды после концерта ночевал у него в мастерской. 14 августа 1916 года Анна Ходасевич (Чулкова) – жена поэта – также приезжает в Коктебель. В её альбом Волошин запишет стихотворение «Персей и Андромеда («К тебе пришел я через воды…»). В сентябре в одном из писем поэту и редактору Михаилу Цетлину Волошин пишет «ряд соображений» об издательстве «Зёрна», для работы в котором рекомендует Владислава Ходасевича (которого «близко узнал и очень полюбил за это лето»). Стихи этого поэта, по его мнению, «очень интимны и современны, но скромны».

Александра Петрова – феодосийский педагог и близкий друг Макса – также знала Ходасевича, более того, одно время, а именно в сентябре 1916-го, сильно беспокоилась за него, поскольку в это время было распоряжение «брать всех, кроме явных калек». «Призыв убил бы его, при его туберкулёзе!» – сообщает она Волошину. Но Ходасевич уже освобожден от призыва, и Максимилиан Александрович считает, что «приказ его не коснется».

В марте 1917-го года Волошин был вместе с Ходасевичем на собрании Общества свободной эстетики в Москве, а летом 1917 года состоялся второй приезд Владислава в Коктебель. На этот раз вместе со своим пасынком Эдгаром. Из письма жене: «Пра (Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина) отказалась брать деньги за наш чердак, уже принялся за переводы». «Валя и Наташа нянчатся с Эдгаром, Волошины тоже». Это были далеко не спокойные времена, и в следующем письме от 6 июня 1917 года Ходасевич пишет: «Город вечером полон солдат». «Пра очень зовёт тебя. Макс предлагал денег». В то время Волошин и Ходасевич собираются организовать в Феодосии «художественное устройство» концерта в пользу жён-солдаток.

Известно, что в доме Максимилиана Волошина собиралось много творческих людей. Существовало даже некое сообщество «обормотов», которые устраивали различные розыгрыши, спектакли и мистификации, но в письме Волошина к художнице Юлии Оболенской от 22 июня 1917 года сказано: «Никого из «обормотов» в этом году, потому что ни Ходасевич, ни Анастасия Цветаева не «обормоты» в точном смысле, это не мешает неистовой Дейше обвинять «обормотов» во всем, что происходит в Коктебеле, и даже собирать подписи среди крестьян и нормальных дачников под постановлением о том, чтобы выселить нас с Пра из Коктебеля на вечные времена». Сам факт противостояния нормальных дачников гостям волошинского дома подтверждают слова приехавшей еще в начале июня Елизаветы Старынкевич – критика и искусствоведа. В своем письме она свидетельствует: «Ходасевич постоянный зачинщик всяких выпадов против Дейши и «дачников», т. е. обывателей, мещански шипевших на обычаи «волошинцев». Макс с восторгом поддерживал мальчишеские выходки руководимой Ходасевичем группы пение куплетов под самыми окнами Дейши, вывешивание карикатур и т. д.».

Анна Ходасевич

Анна Ходасевич

В июле 1917 года в Коктебеле Ходасевич начинает писать стихотворение «У моря» («А мне и волн морских прибой…»), а заканчивает его уже в Москве в декабре месяце. Холодные и голодные зимы 1918 и 1919 годов привели к тяжелому заболеванию поэта в марте 1920 года. Именно в это время выходит уже третья книга его стихов «Путем зерна», которая сделала его одним из первых поэтов современности. Этот сборник включает стихи, написанные в революционные 1917–1918-е годы. Революцию Xодасевич воспринял как возможность обновления народной и творческой жизни. В стихотворении «Путём зерна» (1917) он пишет:

 И ты, моя страна, и ты, ее народ,

Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год.

В письме Борису Садовскому от 15 декабря 1917 года те же слова: «Верю и знаю, что нынешняя лихорадка России на пользу». Борис Садовской – поэт, прозаик, критик и литературовед – именно в эти годы занял важное место в жизни Ходасевича. Первоначально поэта отталкивала суховатая манера поведения Садовского, «но однажды, году в 1912-м, разговорились в редакции «Мусагета», и прорвалось что-то: стали друзьями и уже навсегда».

После революции Xодасевич пытается вписаться в новую жизнь, читает лекции о Пушкине в литературной студии, работает в театральном отделе Наркомпроса, в горьковском издательстве «Всемирная литература», в Книжной палате. О голодной, почти без средств к существованию московской жизни послереволюционных лет, осложняющейся длительными болезнями, но литературно насыщенной, он не без юмора расскажет в мемуарных очерках 1920–30-х гг. Революция, заражение идеей просвещения пролетарских писателей приносит глубокое разочарование. Ходасевич пишет: «Я видел, как в несколько месяцев лестью и пагубною теорией «пролетарского искусства» испортили, изуродовали, развратили молодёжь, в сущности, очень хорошую». Из писем Владислава Ходасевича к Борису Садовскому: «Немного обидно мне было прочесть Вашу фразу: «Я не знал, что Вы большевик». Быть большевиком не плохо и не стыдно. Говорю прямо: многое в большевизме мне глубоко по сердцу. Но Вы знаете, что раньше я большевиком не был, да и ни к какой политической партии не принадлежал. Как же Вы могли предположить, что я, не разделявший гонений и преследований, некогда выпавших на долю большевиков, могу примазаться к ним теперь, когда это не только безопасно, но иногда, увы, даже выгодно? Неужели Вы не предполагали, что, говоря Вам о сочувствии большевизму, я никогда не скажу этого ни одному из власть имущих. Ведь это было бы лакейство, и я полагаю, что Вы не сочтете меня на это способным».

         Волошину в это время тоже приходилось нелегко, поскольку 3 февраля 1922 года Ходасевич в Москве пишет жене: «в понедельник читаю в Союзе в пользу Макса Волошина», и, действительно, 6 февраля в Союзе писателей состоялся вечер в пользу Максимилиана Волошина с участием Бердяева, Б. Зайцева, В. Лидина, И. Новикова, С. Парнок и В. Ходасевича. Летом 1922 года, по словам Оболенской, в Москве считают, что Максимилиан Волошин «стал самым серьёзным русским поэтом современности, а классически прекрасным становится Ходасевич». Сам Волошин также неоднократно подчёркивает в своих письмах 1923 года то, что Ходасевич «вырос до классика», а из стихов ему особенно нравится «Обезьяна». В том же году началась уже серьёзная травля поэтов Серебряного века. В июне журнал «На посту» печатает заметку «Годовщина Молодой гвардии» с предостережением от публикации «Пильняков, Эренбургов, Волошиных, Ходасевичей», чреватой «разложением сознания читателей». Во втором номере того же журнала появляется статья работника отдела пропаганды и агитации при ВКП(б) Бориса Таля «Поэтическая контрреволюция в стихах М. Волошина». В своё время критик В. Львов-Рогачевский писал, что Волошин воплотил темы революции «в мощные, грозные образы» и «разглядел новый трагический лик России, органически спаянный с древним историческим ликом ее». Признавая, что в последнее время Волошин пользуется всё большей популярностью, Таль ставит своей задачей парировать «хвалебный гимн» Львова-Рогачевского. Цитируя стихотворения «Москва», «Март», «Петроград», «Святая Русь» и др., автор утверждает, что «этот поэт-аристократ, осатаневший от ненависти к Советской власти, всецело был с контрреволюцией, с белогвардейщиной». Цитируя «Заклятие о русской земле», автор статьи делает заключение: Максимилиан Волошин – «последовательный, горячий и выдержанный контрреволюционер-монархист», и его творчество Советской России «не нужно». В том же журнале печатается статья Семена Родова, который отмечает враждебность «нашей революции» произведений разных «Пильняков, Цветаевых, Волошиных и др. последышей буржуазной литературы»

Русская эмиграция. Стоят Борис Зайцев, Владислав Ходасевич, Михаил Осоргин, Александр Бахрах, Алексей Ремизов; сидят Нина Берберова, Павел Муратов, Андрей Белый. Берлин. 8 сентября 1923 г.

Русская эмиграция. Стоят Борис Зайцев, Владислав Ходасевич, Михаил Осоргин, Александр Бахрах, Алексей Ремизов; сидят Нина Берберова, Павел Муратов, Андрей Белый. Берлин. 8 сентября 1923 г.

О таких, как Родов, Владислав Ходасевич писал в статье «Неудачники» (1935). Осенью 1917 года Родов напросился на встречу с известным поэтом. В разговоре отрекомендовал себя убежденным сионистом и, конечно, читал стихи: любовную лирику и описание природы. В стихах он явно подражал Бальмонту. После большевистского переворота Родов принес Ходасевичу поэму «Октябрь», где «…ненависть автора к большевикам была кровожадна до отвращения. Заканчивалась поэма в том смысле, что, дескать, вы победили, но мы еще отомстим…» Родов не сомневался: большевики удержатся у власти не больше двух месяцев. Летом 1918-го Ходасевич снова столкнулся с Родовым на одном из литературных собраний: «Велико было мое удивление, когда в числе пролетарских поэтов я увидел Родова уже не в студенческой тужурке, а в кожаной куртке. На руках нарастил грязь и мозоли. Держался столбовым пролетарием и старым большевиком. Называл меня уже не по имени-отчеству, а «товарищ Ходасевич…» Он мне стал окончательно мерзок…» И неприятно удивила Ходасевича поэма «Октябрь», прочитанная в аудитории без всякого смущения: «Это была та самая поэма, которую я знал, но перелицованная, как старая шуба, и положенная на красную подкладку. Из антибольшевистской она сделалась яростно большевистской…»

Более того, в борьбу с «буржуазными» поэтами вступило Общество старых большевиков. 25 октября 1923 года члены этого общества указывают на засилье в журналах «осколков буржуазно-дворянской литературы типа Ходасевичей, Волошиных, Бальмонтов», либо мелкобуржуазных писателей (типа Эренбурга и Пильняка), «чуждых идеологии и психике рабочего класса» («Ежемесячный журнал» №1, 1924 г).

В это время Волошин живет в Коктебеле, и его дача становится домом отдыха для творческих людей. В стихотворении «Дом поэта» есть такие строчки:

Я не изгой, а пасынок России.
Я в эти дни ее немой укор.

Ходасевич в июне 1922 года вместе с новой спутницей жизни, Ниной Берберовой, окажется за границей «для поправки здоровья», некоторое время проживёт в Берлине, сотрудничая с местными газетами и журналами. В 1923–1925 гг. вместе с А. Горьким будет редактировать журнал «Беседа» и позднее посвятит писателю несколько очерков. В 1925 переедет в Париж, где останется до конца жизни – июня 1939 года. Уезжая из России с убогой кладью, Ходасевич написал:

 России пасынок, а Польше Не знаю сам, кто Польше я.

 Но: восемь томиков, не больше, И в них вся родина моя.

 Восемь томиков – это собрание сочинений Пушкина. А в стихах явное созвучие со строчками Волошина. Многие, в том числе эмигрантская среда, считали Ходасевича чужаком, «не нашим» поэтом, но сам он в своем сборнике «Тяжёлая лира» пишет:

 Ни грубой славы, ни гонений

От современников не жду.

 После выхода «Собрания стихов» 1927 года Ходасевич, создав еще несколько шедевров («Дактили», «Веселье»), замолчал. В апреле 1932 года произошел разрыв с женой – Ниной Берберовой. Девятнадцатого июля из пансиона в Арти Ходасевич пишет ей: «Последние вспышки болезни и отчаяния были вызваны прощанием с Пушкиным. Теперь на этом, как и на стихах, я поставил крест. Теперь нет у меня ничего». В 30-е годы он не написал и десяти стихотворений – не считая шуточных записок. В расцвете таланта, будучи, несомненно, лучшим поэтом эмиграции, начисто перестать писать – поступок более чем решительный. Он логически вытекал из последних стихов поэта в сборнике «Европейская ночь» (1927):

И о чем говорить, мой друг?

У нее мешок, у него сундук…

С каблуком топотал каблук.

 Говорить «ни о чем» поэт не мог и не хотел.

Владислав Ходасевич, несомненно, благородный рыцарь Серебряного века. Его мир был, возможно, иерархичен, но это была иерархия чувств, мыслей, слов, образов, но не людей. Он так и остался при своём мнении, остался верен тому «чистому искусству», которому многие в то время не могли и не хотели быть верными. Лучше и точнее всех дал ему оценку Владимир Набоков, высоко ценивший творчество Ходасевича: «Крупнейший поэт нашего времени, литературный потомок Пушкина по тютчевской линии, он остается гордостью русской поэзии, пока жива последняя память о ней».

В августе 1929 года Макс Волошин в беседе с Альтманом назовёт первым поэтом из ныне живущих В. Иванова, а вторым В. Ходасевича. Возражения Альтмана о том, что Хлебников более глубок, чем Ходасевич, Волошина не убедили. И уже в самом конце своей жизни, в июне 1932 года, в ответах на анкету Архипова Волошин снова упоминает Владислава Ходасевича как одного из любимейших современных поэтов.

Автор: Иванна Гулянич, научный сотрудник отдела информации музея-заповедника «Киммерия М. А. Волошина». Источник: Литературная газета + Курьер культуры №5_2017.

Метки записи: ,

Обсуждение

  1.    Тома,

    «Вся Феодосия пишет стихи – ужасные! Но самый город просто очарователен...»

    За 100 лет ничего не изменилось.)))

    Как-то подзабылось уже, что и Ходасевич тоже гостил в Крыму у Волошина...

    Прекрасная статья!

    Захотелось перечитать мемуары Нины Берберовой.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.