Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Виктор ЛАНОВЕНКО

Виктор Лановенко_2015

Писатель, драматург. Член Союза писателей России. Лауреат региональной премии Льва Толстого.  Автор более десятка пьес, ...

Читать далее

Елена РАСКИНА

Елена Раскина, поэт, писатель

Писатель, поэт, журналист, ученый, преподаватель. Доктор филологических наук, исследователь творчества Н.С. Гумилева и поэтов «серебряного ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Время воз-рАжать. Часть 2. Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья… Купряшина

цветы зла2

Окончание. Читать часть 1.

 – Ну а как же вот я не имею обоняния, а слышу вонь?
 – … тут вонь слышится, так сказать, нравственная – хе-хе! Вонь будто бы души.
Ф. Достоевский. «Бобок»

 

Теперь настало время разобраться с тем,  кому и почему приспичило рожать1. Этим благим богоугодным делом, т. е. родовспоможением, в России издавна не гнушались заниматься даже мужчины: «…Я должен у вдовы, у докторши, крестить/ Она не родила, но по расчёту,/ По моему: должна родить»… Небось, со школьных лет всем памятен Павел Афанасьевич Фамусов, который и без всяких повитух знал, когда, чему и в чьём доме положено было случиться?.. И драматург Н. Кукольник признавался когда-то композитору М. Глинке: «Прикажет государь, завтра же буду акушёром». И М. Салтыков-Щедрин со всего плеча язвил: «Литераторы ждут мания, чтоб сделаться акушёрами; повивальные бабки стоят во всеоружии, чтобы по первому знаку положить начало родовспомогательной литературе».

Но В. Ерофееву, как вперёдсмотрящему современной либеральной беллетристики, все эти внешние побуждения – «приказы», «мания» и прочие командные телодвижения – вовсе ни к чему. Предыдущая статья2, надеемся, достаточно мотивированное тому подтверждение.

---------------------------------------------------

1 Виктор Ерофеев. «Время рожать». Россия, начало XXI века. Лучшие молодые писатели. М.: Изд. Дом «Подкова», «Деконт+», 2001.
2 Время воз-рАжать. I. Чем пахнут «Русские цветы зла»? «ЛГ+КК», № 10, 2015.

---------------------------------------------------

На протяжении сознательной академической жизни две вещи неизменно повергали меня в изумление: картина звёздного неба и нравственный закон внутри постмодернистов. Они, стрикулисты безбашенные, будучи взращёнными на подножных аллюзиях, перифразах, анахронизмах, деконструкциях, реминисценциях и кормовой эклектике, привыкли весьма свободно и всеядно обращаться с чужими текстами, а кавычки почитать самым бесполезным знаком препинания.

Поэтому, заканчивая преамбулу, напомним, что и мы тоже – не простая читательская тварь дрожащая, а право имеем при цитировании, когда это нам необходимо, от ссылок на конкретные имена отказаться и кавычками пользоваться только по необходимости.

А тут как раз по случаю и с хронотопом что-то неладное стряслось. Впрочем, удивительного мало: сам хронотоп – вещь нематериальная, плоти, как поручик Киже, не имеющая, и был измыслен М. Бахтиным виртуально, для удобства академических манипуляций с разносущностными категориями. Это физики, сраму не имущие, могут позволить себе козырять «формулами» вроде: «Один паскаль равен одному… ньютону на квадратный метр». Представляете, как обидно было великому Исааку перед не менее великим Блезом! А филологам в сходной ситуации каково?.. Чему, к примеру, равен один «хронотоп»?.. Или сколько «хроносов» уместится в одном «топосе»?.. То-то же!.. Вот и происходит время от времени то ли интерференция, то ли контаминация, то ли монтаж аттракционов, то ли аттракцион текстов… То ли вообще чёрт знает что – и в итоге всё смешивается, как в доме Облонских.

А постмодернистам, между прочим, только этого и надо. Они уже тут как тут. Хлебом их не корми, дай только устроить какой-нибудь перформанс и смешать всё сущее в один мета- , интер- , пара- , гипер- или архитекст. А вы, господа присяжные читатели, сами потом разбирайтесь – кто первым сказал: «Э»!

Всем, кому не безразлично имя Анд. Тарковского, без сомнения, памятен эпизод из его фильма «Ностальгия», когда писатель Андрей Горчаков по-театральному резонёрски, прямо на камеру, обращается непосредственно к зрителю: «Есть такая история: один человек спасает другого из огромной глубокой лужи. Спасает с риском для собственной жизни. И вот они оба лежат у края этой лужи, тяжело дышат: устали. Наконец спасённый спрашивает: «Ты что?!.» – «Как что?.. Я тебя спас!» – «Дурак! Я там живу!..». Я там живу… Обиделся».

И вот тут-то как раз по хронотопу пробежит зябкая рябь, и то ли фокус собьётся, то ли звуковая дорожка рассинхронизируется с изображением, но вдруг как Божий день станет ясно, что «спасённый» – не просто неблагодарный имярек, а раздражённая и, кажется, не совсем трезвая женщина! Присмотримся – даже совсем, в дупель, нетрезвая!

«– Машка – вылазь!
– Не хочу.
– А я те говорю – вылазь!
– А я не вылезу.
(…) Женщина храбро шагала по луже, вскрикивая:
– Начальники! Я сама себе начальница… Захочу – купаться буду…
(…) женщина села в грязь и, разгребая её руками, завизжала гнусаво и дико: «Как по-о мор-рю…»
Недалеко от неё в грязной жирной воде отражалась какая-то большая звезда из чёрной пустоты над нами».

Большая эта звезда перемигнётся с другими, и над всем, изображённым широко, как первомайский транспарант, развернётся сентенция О. Уайльда, которая, говорят, даже выбита на плите его надгробия: «Все мы сидим в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звёзды».

Однако, откуда ни возьмись, возникнет ещё чья-то цитата: «Если бы репортёр одной из иллюстрированных газет, ворохи которых продаются в метро на переходах, спросил у меня, за что я люблю свою работу, я бы сказала, что не видела в своей жизни ничего красивее небольших слепых участков неба там, где на нём нет звёзд».

А в подземном канализационном коллекторе в это самое время покажутся две необыкновенные крысы. Придут, понюхают и… не уйдут! Напротив, крысёнок, увидев вверху летучую мышь, восторженно завопит: «Мама, мама! Смотри – ангел!».

И тогда только станет ясно, что мы ступили уже на территорию другой антологии, рачительно собранной тем же В. Ерофеевым. Если в первой его антологии («Русские «цветы зла») из 22 авторов было всего 2 женщины, то антология «Время рожать» – демонстративно если не феминистская, то, по меньшей мере, гендерно толерантная – на 23 автора 9 женских имён! И поэтому теперь уже женская рука будет в унисон вышеозвученному выводить: «Некоего человека нашли в его комнате в полном беспамятстве, он лежал на полу, глаза его были завязаны шёлковым платком, в комнате царил страшный бардак, он не ел, должно быть, дней десять, должно быть, не пил. От него смердело. Он не мог говорить, он не сказал ни слова. На полу лежала записка: «Я хочу, чтобы улетела мышь».

Мышей, как известно, даже феминистки боятся, но и ангелы, как представители отряда воздухоплавающих, им тоже чужды: «…некрасиво летать над людьми, как будто ты ангел, а они грязь под ногами. Лучше пройти мимо, это не так горделиво и гораздо менее утомительно».

И потому В. Ерофеев, теперь уже как опытный орнитолог, будет предварять своё собрание: «В русской литературе открывается бабский век. В небе много шаров и улыбок. Десант спущен. Летит большое количество женщин. Всякое было – такого не было. Вдруг всё «женское» стало интересным. Женщины из мелочей создали Бога детали».

Ну, это, пожалуй, мы и сами давно знаем: Бог – в деталях, а чёрт в подробностях. Но если при случае придётся разделять их, так сказать, по принадлежности, то окажется, что задача эта – из разряда невыполнимых. И «мелочи», и «детали», и «подробности» в дамской сумочке всякой сочиняющей Жизели давно сбились в один неразделимый, разноцветный мотлох, источающий экзотические миазмы. Представляющие собой что-то среднеарифметическое между благоуханием «Givenchy» или «Chanel» и запахом блевотины, которая нетвёрдой рукой вытиралась вот этим кружевным батистовым платочком ещё недели полторы тому назад. А им и горя мало. У них за спиной – свой ходатай и адвокат: «Весь XX век искусство пугало людей всякими ужасами, – будет камлать В. Ерофеев. – Это был путь тревоги, где поставлено много вопросов и почти не дано ответов. Публике предлагалось признаться в собственном ничтожестве: она не справлялась, не понимала, что от неё хотят, не переваривала новой культурной пищи. Её рвало от философии жизненного абсурда, святотатства, чрезмерной сексуальности, словесного издевательства. И то, что публику рвало, искусство считало своей победой. Чем больше блевотины, тем лучше. Это стало почти каноном». Что тут скажешь – круто заверчено! Почти каноном стало и другое: «От других мне хвала – что зола./ От тебя и хула – похвала».

Всякому мало-мальски знакомому с медициной человеку прекрасно ведомо, что нужно делать с тем несчастным, кто отравил свой организм «культурной пищей». Потому что первым же вопросом врача, приехавшего по вызову, с порога будет: «Рвотные массы сохранили?!» Если, слава Богу, сохранили, то, считай, полдела сделано – анализируя эти «массы», можно без труда определить источник отравления и, естественно, выработать стратегию лечения.

А искусство ХХ века, с литературой в том числе, накопило столько этих «масс», собрало столько «лабораторного материала», что в миллионы чашек Петри не поместится! На годы хватит объёмов для кропотливой аналитической работы! А какой шикарный и полный диагноз удастся в итоге установить!..

Между тем «спасённая», видя, что интерес к ней слабеет, сварливо поинтересуется:
– А где вы, писатели, раньше были? Вот о чём надо было пи-сать! О ка-на-ли-за-ци-и!3

О, кто не помнит раздражённой пушкинской отповеди: «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении: он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он мал и мерзок – не так, как вы, иначе!..»?

Но всё это раньше было, ещё при Пушкине, теперь уже в прошлом тысячелетии! А нынешним «подлецам» только этого и надо. Они с мазохистским восторгом принимают в свой адрес любые заушательства и в ответ чуть ли не хором а капелла скандируют: «Мы, мы ещё более малы, чем он! Мы ещё более мерзопакостны, чем он!»

И особенно мерзопакостно то, что пропитыми сопранами солируют в этом хоре – бабы! Именно бабы! Женщины, неприятные во всех отношениях.

Что с того, что почти каждая из них закончила если не Литинститут и филфак, то институт культуры, как минимум. Что с того, что каждая сможет наизусть, без запинки выговорить даже полное имя Теодора Людвига Визенгрунда Адорно, а окаменевший круассан в её сумочке завернут в страницу реферата о феноменологии Гуссерля?.. Что с того, что её профессиональная память демонстрирует чудеса фантастической цепкости: «В «аквариум» втолкнули голую профессора Голубятникову, сильно дав ей по жопе дубинкой»?..4 Всё равно, всё одинаково безразлично, всё едино, если от каждой из этих «лирических героинь» шибает кислой вонью давно не мытого тела?.. А она сама перманентно пребывает в зыбком состоянии «Непохмелившись. Нежравши. Немывши».

«В литературе, некогда пахнувшей полевыми цветами и сеном, возникают новые запахи – это вонь», – с бесстрастностью академического «парфюмера» констатирует великий садовед, мужественно и демонстративно не воротя носа на сторону. А коллеги по критическому цеху, рецензируя сборник его протеже С. Купряшиной, будут дивиться её тексту, как какой-нибудь девонской прарыбе, всплывшей из кромешных океанских глубин: «Этот сборник сам по себе и текст, и метатекст, и голая довольная луна, и долгая дорога бескайфовая», «Подойдут любые, даже самые устаревшие определения – «концептуализм», «абсурд», «чернуха», «рискованное искусство», «Выпьешь чуть меньше обычного – начнёшь вспоминать Венедикта Ерофеева, Андрея Битова, Сергея Гандлевского. Выпьешь чуть больше – забудешь слово «дискретный». Навсегда», «Неустойчивая оптика, мутная смесь «телесности» со «словесностью».

----------------------------------------------------
3 Впрочем, честно предупредим – это из антологии «Лёд». Однако всё-таки тоже – дамского рукоделия! И это лишний раз оправдает сознательную избирательность составителя и «автора» В. Ерофеева. Проблему он видел прямо под корень и гораздо шире своих антологий!
4 Кто ещё, кроме нас, укажет источник парадигмальной аллюзии на маргинальный текст, созданный – страшно сказать! – ещё до рождения автора «профессора Голубятниковой»: «Почему вы опоздали? – спросила Анну завуч Вероника Николаевна, старая, опытная педагог. (Е. Сазонов. Роман «Бурный поток». М.: «ЛГ», 1967).

----------------------------------------------------------

Действительно, густая, тягучая, изначально неразъединимая и потому неразъединяемая смесь. Впрочем, по большому счёту, её и смесью-то назвать нельзя. Объективно, находясь внутри относительно прозрачного скудельного сосуда (однако до поры имеющего вполне изящную – по моде, погоде, по эпохе и по «направлению» – форму), она представляет собой расскочившиеся в стороны фракции дихотомически сосуществующих «отправлений».

Внизу, как и положено по законам и гидродинамики, и физики, и лирики, – отправления «телесного низа». Причём «низа» обязательно грязного, год не мытого, не подмытого и вообще напрочь забывшего, где заныкан кусок этого бля*ского, (хи-хи… яичного!) мыла. Кроме того, вполне вероятно, «низа», отягощённого  пусть не самым страшным (потому что наскоро залеченным), но всё равно срамным недугом. Не без этого. А если кому приспичит, рожу-то платком прикрыть можно…

Ну а сверху, над (above… over… uber…), по законам той же гидродинамики, – консистенция «духовного верха». А нам, с младых ногтей взращённым великой русской литературой, прекрасно ведомо, что именно эвфемистически следует подразумевать под этим консистентным, т. е. лишённым привычной физической агрегатности, «духовным верхом».

И потому нам, пока ещё окончательно не избывшим рецидивов (если угодно – метастазов) треклятой, проклинаемой ныне интеллигентности и «хорошего» воспитания, пока ещё – но только пока, до времени! – бывает неуютно и неловко при стороннем (читательском) лицезрении этого самого пресловутого «духовного верха». Вечно бухого или в состоянии абстинентного «отходняка», или обкумаренного «травой», или заторчавшего от аптечных «колёс», или обдолбанного самой дешёвой синтетической дурью. На дорогую бабла никогда нет, да и на то, чтобы его добыть, нужно прилагать достаточные и, чаще всего, противоправные усилия. Но и эти усилия игнорируются не из законопослушания, не из страха перед «неотвратимостью наказания», а из пофигистского, гедонистического нежелания вообще чем бы то ни было утруждать себя.

Целый арсенал всевозможных и духовных, и душевных, и физических, и физиологических, и нравственных, и социальных деградаций с мутным блеском демонстрируют нам образцы «женской прозы», рачительно собранные в антологию «Время рожать». Впрочем, рука не поворачивается назвать её собственно «женской».

цветы зла2

Русская литература на наших глазах теряет свою национальную и никем до недавних пор не оспариваемую культурную (и гендерную тож!) идентичность и при нашем же равнодушном и подлом участии, по законам пресловутой глобализации, превращается в общеевропейский «толерантно» андрогинный и стерильно анемичный «культурный продукт», который красиво и удобно (на уровне лениво вытянутой руки) расположен на полках любого супермаркета. Русская литература становится литературой «без свойств». Без своих исконных свойств! А главным, объединяющим признаком этой новой прозы стали, по утверждению В. Ерофеева, вонь, смрад и зловонные миазмы!

«Её голова лопается, как гнилой персик, и членистоногая, прозрачная, сверкающая всеми цветами спектра, непостижимая тварь выбирается наружу. Кровь, мозговая жидкость быстро высыхают на тонких крыльях твари. Крылья вздрагивают, испуская ровное сильное сияние. Некоторое время тварь слепо бьётся о стены, о потолок. Потом замирает, ловя токи воздуха. Её тянет к вентиляционной шахте».
« – Я не знаю, – ответила Аня.5 – Когда в последний раз я его покидала, там оставалась только вонь…»

Именно так субтильнейшие, по словам гоголевского Ноздрёва, суперфлю, т. е. женские ручки, описывают сегодня священнейшее и распоследнейшее в человеческом бытии таинство – таинство расставания души с телом. После подобного абзаца самые отвязные постмодернисты-мужики завистливо крякнут и в досаде хлопнут себя по ляжкам: «Эк барышня отмочила! Полный ей респект!»

А сами-то мужики, сами-то в подобной ситуации на что способны?.. Ну, разве что как из рук вон маргинальный и мало кому до сих пор известный Аркадий Кутилов:

Меня убили, мозг втоптали в грязь,
И вот я стал обыкновенный «жмурик».
Моя душа, паскудно матерясь,
Сидит на мне, сидит и, падла, курит!

Сидит и курит… А в эмпиреи-то, вишь, не торопится, не спешит, болезная... Там-то, пожалуй, и мест для курения не предусмотрено… Забудь табак всяк сюда входящий! А о «травке», о «коксе» и «колесах» вообще заикаться не стоит… Там, поди, только фимиамы воскуряют, ладан и смирну… Но что нам до тех горних аеров, нам, привыкшим к запаху «цветов зла», к запаху поганого ведра, «дурнопахнущих клеёнок с кроватей», «вонючих простыней» и газет, пахнущих так, «как будто ими уже вытирались»…

И что прикажете делать, если «С тех пор, как я потерял покупательную способность, мне было всё равно, что меня окружает: кучи говна или «Ленор»?..

Мало кто усмотрит во второй части этой дилеммы мрачную полисемичную потенцию. Ибо «Ленор» – это не только название популярного стирального порошка и имя возлюбленной лирического героя Э. -А. По из его знаменитого «Ворона», но и имя «маленькой мёртвой девочки»6, которая с начала 90-х гг. ХХ века стала фигуранткой новейшей англо-саксонской мифологии7. Если и этого мало, то, пожалуйста, – материал из сетевого ресурса об уже упоминавшейся в первой части нашей статьи сочинительнице: «Линор Горалик (Юлия Борисовна Горалик) – пейсательница, поэтесса, критик, дважды еврей Советского Союза, большая живая тётенька»8.

Охо-хо, эта самая «женская проза»… Виктор Ерофеев, спору нет, садовед в России из первейших! Но нельзя объять необъятного даже ему. Вмыкая зелёный свет – время рожать! – и давая отмашку всем потенциальным «роженицам», Ерофеев высокомерно не заметил того, что опоздал, как минимум, почти на полвека. Ибо, по пословице: «С*ать да родить нельзя погодить», женщины в подобных ситуациях не ждут стороннего, пусть даже и профессионального разрешения, а полагаются во всём на матушку-натуру. И напомнила нам об этом Софья Купряшина. Надо отдать ей должное за её благодарную памятливость, ибо именно она, именно в своём тексте отсылала читателей к творчеству великой (без намёка на иронию и уничижение!) Майи Ганиной, проза которой была издана ещё за год до рождения самой Купряшиной: «Но она не умерла, потому что от этого ещё никто не умирал», – как писала Майя Ганина в своём рассказе «Бестолочь».9

М. Ганина, пожалуй, одной из первых обратила внимание и указала на устойчиво формирующийся в те годы социогендерный перекос: «Ему надоели стриженые загорелые девчонки в штанах, которые курят, пьют водку и хлопают тебя по спине с такой     силой, что теряешь ориентир, всё начинает казаться условным: ты – мужчина, я – женщина; ты – женщина, я – мужчина, круговорот в природе, катавасия, перепутаница», «… и удивлялся, почему с каждым десятилетием девушкам всё больше хочется походить на мальчишек, почему всё меньше становится разница между мужчиной и женщиной…»

Майя Ганина, по любым меркам, стояла особняком в литературе 60-х гг. Нужно очень хорошо напрячься, чтобы припомнить, кто из писателей-мужчин мог бы посоперничать с ней своей биографией и маршрутами творческих поездок по стране! Неслучайно на фронтисписе книги она изображена верхом на коне! И ей, как настоящей боевой амазонке, жизнь была доподлинно знакома во всех её проявлениях. И со своими персонажами, от витимских шалашовок и бичей до представителей столичной богемы, она встречалась отнюдь не на творческих вечерах и посиделках с читателями.

Одна современная рецензентка как-то написала: «Человеческая память коротка: сохраняет только то, что действительно имеет ценность. Подштанники, развешанные на бельевых верёвках возле хрущёвки, память не хранит». Человеческая, может, и коротка, и не хранит, но отнюдь не писательская! Для неё всё ценно, даже: «штуки две того белья, которые неприлично называть в печатном слове», – извинялся когда-то великий Гоголь. Не по его ли просьбе возникло в русском языке прелестное иносказательное именование подштанников: «невыразимые»?..

Всё хранит писательская память! Всё помнит писательница! (Другой вопрос – для чего?..) Помнит, как «на верёвках, протянутых от окна к окну, бесстыдно болталось заношенное застиранное нижнее бельё»; помнит, как «Пахло старым одёжным шкафом, в котором месяц назад сдохла крыса, – обычный отвратительный запах пассажирских самолётов». Перед её глазами неотступно «стоит Сайгушина», которая «недоумённо оглядывалась, потом попыталась подняться, свалилась в воду, заматерилась громко и визгливо»…

Прочтёшь это, и вдруг станет нехорошо, нудно и муторно на душе. Для чего это?.. Только ли для того, чтобы напомнить Машку из страшного горьковского рассказа «Страсти-мордасти»?.. И подтолкнуть читателя самым рылом к неутешительному выводу, что, мол, ничегошеньки в России не изменилось даже за полвека! Но ведь, слава богу, под рукой – антология В. Ерофеева «Время рожать». А что там?.. А там опять: «Ещё я иду без трусов, потому что они сырые от лежания в луже. Память – кровавыми марлями. Её почти нет. Я ненавижу людей и город»…

Выходит и за сто лет ничего не изменилось?!. Выходит и по сию пору трусы через голову надеваются?.. Только и делов, что всё «невыразимое» женщины-писательницы теперь называют открыто, честно и очень выразимо! Это те, старорежимные и замшелые, гимназиями и пансионами замороченные, лидиями чарскими воспитанные, миндальничали и жантильничали. А нынешние жоржзанды режут правду-матку по-мужски, наотмашь: «Я иду через город в ботинках на босу ногу, в сваливающихся штанах (потому что украли носки и подтяжки). (…) Из Москвы приехала дочь генерала. Мы познакомились. У неё была такая особенность: она носила трусы и лифчики, как до неё ещё никто не носил: не для прикрытия тела или самозащиты от физиологии, а как архитектурные излишества. Но чаще всего она вообще не носила белья».

«Нет, надо научиться прилично себя вести, – думала Женя, лежа на полу в компании с водкой, феназепамом, Тёрнером, Ван Гогом и Брейгелем. – Так ведь нельзя – полинаркомания, мокруха, афиши, офорты, Крюков этот проклятый… Были ведь книги о том, как правильно общаться с людьми».

Здравствуй, племя молодое, незнакомое,
Омерзительное, словно насекомое…

Для любого внимательного и неравнодушного читателя книга М. Ганиной была без обиняков трагична. Героиня «Записок сумасшедшей поэтессы» в финале «не стала убираться, не стала мыть посуду, а посмеявшись ещё, легла и приняла столько снотворного, что утром проснулась уже мёртвой». Герой финального рассказа «Счастье»11, абсолютно здоровый, счастливый и обеспеченный человек, немотивированно покончит жизнь самоубийством… А причина или мотив – из разряда необъективных: приснился «обман трагический, потому что в таких трущобах он жить больше не хотел и не мог»… В тогдашнем мэйнстриме (хотя его самого как понятия ещё не существовало) попытка объяснения на эту тему вскоре будет дана:

Я спросил электрика Петрова:
«Для чего ты намотал на шею провод?»
Ничего Петров не отвечает,
Лишь висит и ботами качает.

И потому, размышляя о том месте, какое в «литературном процессе» в своё время занимал сборник «Зачем спилили каштаны?», вдруг вспомнишь, что впереди у всех нас были трагические события в Чехословакии, Афганистан, Чернобыль, «перестройка», самоубийственный 1991 год и кровавая «рубка леса» на Кавказе…

--------------------------------------------------------------------------
5 Такое, по оригинальному своеволию автора, в рассказе носит имя человеческая душа.
6 «Lenore, the Cute Little Dead Girl» – серия комиксов, созданная Р. Дёрджем под влиянием поэмы Э. -А. По «Ворон». Впервые персонажи комикса появились в журнале «Xenophobe» в 1992 году. За период с 1998 по 2007 год компания Slave Labor Graphics выпустила 13 номеров комикса, а с 2009 года выпуск продолжился компанией Titan Books. В 2002 году по мотивам серии комиксов был создан мультсериал. Говорят, права на трансляцию этого сериала были приобретены и в России.
7 Эта необычная героиня невольно заставит вспомнить о «поэтике» самого В. Сорокина, который ни в чём не уступал европейским «специалистам» ни по части некрофилии, ни по части некромании!
8 Оставим на совести автора этой персоналии его не очень уклюжие стили-стические пассажи, обратим внимание только на последнее в отрывке определение: «живая». Без сомнения, оно антонимически отсылает нас к «маленькой мёртвой девочке», тем самым сознательно расширяя границы изначально заданного ей дискурса.
9 М. Ганина. Зачем спилили каштаны? Рассказы. М.: Сов. писатель, 1967. Сама же Купряшина родилась в году 1968-м. Удивительное дело, но ни в одном сетевом ресурсе в библиографии изданий М. Ганиной этого её сборника почему-то не указано!
10 Через десять лет, в 1977 г., она сама не устоит перед тенденцией, и в выпущенной ею детской книге «Тяпкин и Лёша» Тяпкиным окажется… девочка Лю-ба!
11 Вполне очевидно, что С. Купряшина совершенно неслучайно именно так назвала свою первую книгу: С. Купряшина. Счастье. Рассказы. М.: «Зебра», 2002, 400 с., 4100 экз.

--------------------------------------------------------------------------

И только тогда поймёшь, что «чистая рубашка, чистый лифчик, сухие чулки, новая прекрасная кофта» для героини рассказа «Бестолочь» равновелики рыцарским латам и надёжно прикрывают собой не только чисто вымытое тело, но и то бессмертное, чему до смертного часа суждено обретаться внутри этого симпатичного, но скудельного сосуда.

У героинь же Купряшиной и прочих ерофеевских гетер иные приоритеты: «В жестяном подносе, тщательно промытом из канистры, я режу помидоры, и если бы мне быть чуть-чуть-чуть (и немало) потрезвее, мне пришёл бы на ум Олеша со своим – ах, ну как же – Матисс – импрессионизмом пуантилистического толка. То есть импрессионизм при дискретности мышления. Но этих слов я уже не знаю, я знаю одно (один ряд): шлафн, дринкин, кола, виски, ресторан, сандук, ярак, баш, чин-чин, араба, 15$-20$-30$ или «ни *уя не вышло».

Или её же мечты – из разряда совсем уж запредельных: «А сегодня мне тепло./ Буду дома ночевать./ – На кровати!/ Дикалона пить не буду никогда./ Выражаться тоже./ Сменю трусы./ Супу поем – в кои веки./ В ванную схожу – / побрить подмышки./ Бельеца себе положу,/ мясца отъем – / и спать стану…» и et cetera, как говорится.

А попытаешься составить алфавитный синодик культурологического фона прозы С. Купряшиной, и кого там только ни обнаружишь! П. Брейгель, В. Ван-Гог, А. Галич, С. Гандлевский, М. Ганина, А. Довженко, Ю. Карабчиевский, Н. Крупская, С. Кьеркегор, А. Макаренко, О. Мандельштам, А. Матисс, В. Набоков, Ю. Олеша, К. Петров-Водкин, Б. Пильняк, Е. Попов, Д.М.У. Тёрнер, В. Сорокин, Л. Толстой, З. Фрейд, М. Цветаева, А. Шопенгауэр, К. -Г. Юнг… И даже… «правозащитник» Сергей Ковалёв!

И такое жестокое уныние объемлет душу!.. Нечто подобное пришлось испытать всего однажды, когда случайно в «Facebook`е» при одной знакомой фамилии, в разделе: «количество друзей», обнаружил цифру 1475! Пол-то-ры ты-ся-чи виртуальных «друзей». Каким безнадёжным робинзоном нужно быть!.. И потому, наверное, с готовностью соглашаешься на что угодно, лишь бы обратили внимание, лишь бы заметили и не прошли мимо: «Ау, эй, SOS! Аз есмь!»

Писать?.. Да за милую душу! Да хоть сто порций! О чём угодно – от содомии и лобковой вши до скотоложства, от блевотивы до дефекации! От полинаркомании до инцеста! Любыми словами и выражениями! Обсценными и богохульными, жаргонными и ритуально-возвышенными. Мы всё могём, на всё талант имеем! Зазря что ли литинституты позаканчивали?.. Мы обоих Ерофеевых читали и у Сорокина учились, и Лимонову подражали, и Алешковскому завидовали. Ивана Баркова – как Отче наш помним! Мы даже от стишков самого Дмитрия Александровича Пригова имели смелость нос тайком воротить… А если что, мы и по-тайски могём ногой промеж глаз засветить! И штангу рекордную приподнять (Только бы шептуна от усердия ненароком не пустить!..). Мы и в грязи могём посостязаться… Нам бы только зрителей хоть немного понагнать… Читателя! Антисоветчика! Врача! На лестнице колючей разговора б!.. Вот что мы помним! Вот как мы искромётно каламбурим!.. Вы в нас – каламбуром, а мы в вас – бурым калом! Старинная русская либерально-литературная забава – калоборационизм! Не верится, что старинная?.. А что на это скажете: «Каждый день после обеда Толстой час-два играл в теннис на площадке, устроенной под сенью деревьев, чтобы пища у него в желудке перемешалась и вздыбилась, вызывая колики, отрыжку, изжогу и икоту. Он любил громко рыгнуть в присутствии гостей. Нужно признать, что мы были свидетелями того, как 77-летний патриарх из Ясной Поляны играл, не сходя с места, целых два часа, управляясь вместо ракетки собственным членом. Если слишком сильно посланный мяч улетал в заросли травы или попадал в кучу говна, Толстой посылал своего партнера куда подальше и первым мчался вприпрыжку вынимать мяч из экскрементов. Это доставляло ему большое удовольствие»?..

Вам-то удовольствие доставило? А-а, вы про то, чьего пера сочиненьице-то будет?.. Да всё той же Софьи, матери Веры, Надежды и Любови! Урождённой Купряшиной. Сборник – «Счастье».

Охо-хо… И до какой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек! как мог измениться! Особенно если человек этот – женщина! Перл создания! И похоже это на правду? Всё похоже на правду, всё может статься с человеком. Тем паче и тем грустнее – с женщиной!

Нынешний же пламенный юноша отскочил бы с ужасом, если бы показали ему его же портрет кисти Софьи Купряшиной или кого ещё из её товарок. А жантильная барышня-пединститутка в обморок грохнулась бы или напилась с горя, как последняя вокзальная прошмандовка.

Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымите потом! Концептуалисты с постмодернистами, науськанные и вдохновлённые либеральными знатоками и критиками, не погнушаются, подберут да так потом отделают, так изгваздают, так перелицуют, что мама родная не узнает и в ужасе отвернётся от собственного дитяти.
Грозна, страшна грядущая впереди современная литература, и ничего не отдаст назад и обратно! Могила милосерднее её, на могиле напишется: «Здесь погребён писатель!», но ничего живого и путного не прочитаешь в хладных, бесчувственных строках благожелательных рецензий.

Я, конечно, презираю литературу мою с головы до ног, но мне досадно, если иностранец… Тьфу, какой такой иностранец?.. Виктор Ерофеев, конечно, разделяет со мной это чувство.

Автор: Евгений Никифоров, Евпатория. Источник: «Литературная газета +» №11-2015. Илл. Св. Бобровой.

Метки записи:

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.