Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Нина ОРЛОВА

нина орлова2015_

Поэт и музыкант Нина Орлова живет в Новосибирске. Она пишет стихи и песни, ...

Читать далее

Владимир ГУД

ГУД Владимир Адамович

 

Член Союза писателей России.  Автор двух сборников стихов: «Единственный берег» и «Дорога к вершине», автор ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Вячеслав РОЗМЫСЛОВ. Мемауры сантехника

В. Тужилин. Мемуары сантехника

Не люблю запретов. Они порой смешны, иногда просто раздражают, но никогда не действуют. Старый волк смеётся над красными флажками, упрямая коза ломает ограду и добирается-таки до вожделенной капусты, а человек похитрее их, вместе взятых. У разумных и так предостаточно своих внутренних, генетически вколоченных «нельзя», «не буду», а неразумным никакой закон вообще не писан.

Предрассудки – тоже явление запретительное, немного иного порядка, только и всего. Слабо в них верю и почти никогда не руководствуюсь ими. Люди могли бы сделать намного больше, если бы не терзались бесплодными сомнениями типа: «А что обо мне подумают?» Так ведь и не узнают...

Общепринятые мнения спокойно отношу к разряду предрассудков. Они ведь устаревают, и не так уж медленно. А как легко вызвать шок у самого себя, если внимательно взглянуть на что-то очень знакомое с другой стороны, хоть с прямо противоположной! Шокировать других намного сложнее, они просто повертят пальцем у виска, в лучшем случае отмахнутся. Не принято...

Как-то не принято писать мемуары ничем не знаменитым людям, не артистам, не учёным и не полководцам. Но вдруг окажется, что их интересно читать? Ведь всё изложенное может и могло происходить со многими другими, такими же обыкновенными людьми.

А если жизнь ещё не кончилась, и многие важные события в ней пока не произошли? Значит, эпилог напишет кто-нибудь другой, если сочтёт нужным. Пока поторопимся, ведь море, где можно утонуть, уже нанесено на карту, рельсы, с которых способен сойти поезд, давно проложены, а пресловутый кирпич терпеливо ползёт по крыше по направлению к тротуару.

Вымышлены, а точнее, закодированы в моём сочинении только имена и названия. Их легко узнать, если кто знаком с действующими лицами и бывал в обозначенных городах. Если нет – можно смело дать своё имя избранному персонажу и проставить вместо кода название своего любимого города.

События абсолютно достоверны. Выдумывать их нет нужды, и так слишком мало места, а если мне о чём-то не хочется писать, то кто ж меня заставит?

Беспорядок изложения не совсем случаен. Хотелось за рядовыми поступками и непредвиденными обстоятельствами увидеть некую систему, а удалось ли это – судить не мне.

Итак, время действия – вторая половина двадцатого века, место действия – Большая страна.

Просто эпизод

– Привет Аэрофлоту! – громко восклицаю я в совершенно пустом кассовом зале Агентства воздушных сообщений.
С потолка свисают макеты самолётов, знакомые с детства, когда Ан-10 и Ил-18 были новинками, оттуда же рикошетит эхо.
– Почему создали очередь? Вы тут не заснули?
– Заснёшь с Вами, надоедливыми... Привет, Вячеслав! Летишь куда или погреться зашёл? – отвечают вразнобой семь симпатичных девушек.

На одной из них женат мой младший брат. Её могущество по части распределения авиабилетов кажется безграничным, иногда очень выручает, но сегодня весь коллектив дежурной смены просто радуется небольшому развлечению. Зима. Не сезон.
– Оформите мне билетик в Город Самоцветов. Возле окошка и не на колесе.
– Что ты там забыл? Не боишься замёрзнуть?
– Хозяйка Медной горы приглашает. Так будет мне билет по большому блату?
– Почти нарисовали. Летом бы уже по шоколадке заработали...

Летом эти девушки проникают на работу с помощью милиции. Толпы желающих улететь ночуют в очередях, занимая не только улицу, но и сквер напротив. Там спиной к суете сидит на каменном постаменте Константин Андреевич, тот самый, что писал про Любовь (с большой буквы – в данном случае имя собственное). Поутру совсем не просто измученным людям отличить работника Агентства от наглого проныры.

Такова специфика моего Города Детства – наша местность не только промышленная и высококультурная, но и благодатная курортная зона. Отсюда разбегаются дороги к приветливым набережным и стратегическим портам, к открытым пляжам и закрытым для простых людей санаториям, к заповедникам и исхоженным туристическим тропам.

Если поехать из Города Детства в любую сторону, дорога обязательно упрётся в тёплое Родное Море то ли через сорок километров, если строго на юг, то ли через сотню, если следовать на юго-восток, никак не более.

И только к северу, и то слегка наискосок, можно выбраться на континент. Увидеть море с воздуха удаётся далеко не всегда, а только в очень ясную погоду.

Я собираюсь вылетать пасмурным слякотным вечером, так что буду созерцать спинку кресла.
– Скажите честно – я не один полечу в этом самолёте?
– Только ради тебя наберём человек пятьдесят, больше не гарантируем. Счастливо! Приходи ещё, если долетишь...

Древний Ил-18 тихо урчит на восьми километрах высоты и темноты, местное время всё дальше убегает вперёд от курантов и неумолимо ползёт к полуночи. И не ждёт меня никакая хозяйка Медной горы, даже самой маленькой. Просто давеча налетел на меня в многоэтажном лабиринте нашего Строгого Завода

Главный Фанат – руководитель кружка изобретателей:
– Вячеслав! В Городе Самоцветов конференция по ТРИЗу (теории решения изобретательских задач), я не могу, слетай!
– Какие проблемы? Давай пригласительный билет и программу.
– Ещё не получил. А через два дня начало.
– Ну, ты шутишь! Это как раз выходные. Сегодня надо подписать командировку и получить деньги, ты так пробовал когда-нибудь?
– У тебя получится, может быть?

Бегу в Совет ВОИР завода (это такое общество изобретателей и рационализаторов). Мне некогда, задаю вопрос в лоб:
– Денег дадите?
– Дело полезное, дадим. Одно условие – подробный письменный отчёт.
– Это нам запросто. Личные подробности опустить? Тогда не более пяти листов.
Затем бросок к начальнику отдела:
– Нужна помощь техническому прогрессу. Потерпите моё отсутствие пять дней. Перелёт оплачен.
– Сделаешь доклад для отдела.
Короче не скажешь. Отдел главного механика на любом заводе – вечная горячая точка, и шеф уверенно войдёт в пятёрку самых занятых людей завода. Наше маленькое отдельское КБ (конструктоское бюро) дорожит каждым штыком, но друг друга мы всегда прикроем, и кто-то слегка переработается за меня, как и я в другой раз за кого-то.

Мороз, однако, в этом Городе Самоцветов, скоро переползёт за двадцать градусов. Огромное здание аэропорта малолюдно. Звоню в Учреждение, то есть в областной Дом научно – технической пропаганды, консультируюсь у сторожихи. В ответ слышу нечто неопределённое:
– Не знаю я про гостиницу. Тут что-то говорили, «Турист», вроде...

Сажусь в такси с двумя попутными бабушками. Эти дольше деньги считали, чем ехали. Оплатили они ровно две трети от показаний счётчика. У нас бы каждый оплатил всю машину, а ночью – так в оба конца. Что-то не так в этом берёзовом краю... Мне тоже скрупулёзно подсчитали одну треть до выгрузки бабушек, затем всю машину до гостиницы, и сдача с пяти рублей удивлённо забренчала в кармане.

В гостинице меня просто восхищают: койка ждёт, за неё не надо бороться, не надо вымогать её хитростью, и даже не надо выпрашивать. В номере три человека обсуждают какие-то эскизы и, несмотря на второй час ночи, даже не делают попыток вспомнить о сне. Я располагаю пинком ноги портфель под кроватью и начинаю конференцию взаимными представлениями участников:
– Конструктор. Строгий Завод.
– Конструктор. Институт Нефтепереработки.
– Начальник отдела. Завод Электромашин.
– Врач. Институт Кардиологии.

Учитывая административное деление Большой Страны, мы представляем три союзных республики, одну автономную, три республиканских столицы и один областной центр.

При солнечном свете «Турист» оказывается гостиницей выходного дня, одной стороной обращённой к лесу, другой к окраинной улице. Пятиэтажка на курьих ножках, только ножки утонули в снегу, их не видно. Где-то совсем рядом, не далее двух троллейбусных остановок, большущий тракторный завод. Кажется мне, именно его называли Танкоградом лет тридцать пять назад…

В Учреждении собралось более двухсот человек, абсолютно добровольно прибывших в это снежное королевство. Пестрота географии, представленная гостями, приятно удивляет меня. На докладах никто не спит. Обсуждают бурно, вплоть до вопросов типа: «Какое учебное заведение и по какой специальности закончил докладчик?» Но это уже на грани. Никто никого не хочет обидеть, просто истина выше дружбы, а тем более профессиональной солидарности. Эти люди тоже не признают запретов и не верят в невозможное.

Часто мучаясь над какой-нибудь проблемой, то ли технической, то ли административной, то ли бытовой, я радовался найденному решению и удивлялся его простоте. А главное, потом оказывалось, что всё необходимое для решения у меня уже было с самого начала: информация, инструмент, материал, и даже подсказки. Средства для решения появляются раньше, чем сама проблема, трудно поверить, но это так. Очевидно, должен существовать специальный метод поиска решений. Я искал его, и даже какие-то положения нащупал.

И вот меня познакомили с ТРИЗом. Читая конспект, я радостно узнавал то, что искал. С глаз сползала пелена, по щекам текли радостные слёзы.
...Вектор психологической инерции, почти всегда направленный в противоположную сторону от будущего решения...
...Идеальный конечный результат, не всегда достижимый, но хорошее решение где-то около него, там и надо искать...
Так просто и так красиво!

Вечерами уже в гостинице конференция продолжается: ходим из номера в номер, знакомимся, сообща решаем задачи, спать некогда и неразумно. Жаль, не приехал Основатель, Генрих Саулович, в его южном приморском городе случилась затяжная снежная пурга, самолёты не летали. Но люди, собравшиеся здесь, интересуют и восхищают меня.

Интересно, знает ли Большая Страна об их существовании?

На проспекте Великого Вождя обнаруживаю огромный комплекс «Пельмени»: ресторан, кафе, столовая, бар, кулинария. Захожу в кафе, беру две порции фирменных пельменей и только возбуждаю аппетит. Мало, но очень качественно!
– А я вам вешалку на пальто пришила, с вас пятьдесят копеек! – гордо сообщает гардеробщица.
– Вот спасибо, лучше бы я ещё полпорции взял!

Дома это пальто будет валяться без всякой вешалки, не для нашего оно климата.

Я хотел вернуться домой в День рождения моего Котика, и мне это удаётся. Город Детства встречает небывалым морозом – Крещение! Те же двадцать градусов при нашей влажности, да с хорошим ветерком способны парализовать любые проявления жизни. Троллейбусы от аэропорта едва ходят, двенадцать километров кажутся полосой препятствий, но я уже дома.

Здесь я жил с пяти лет, отсюда уехал учиться в Любимый Город... А сейчас всего за пять дней что-то изменилось в городе, или, скорее всего, – во мне, и я смотрю на знакомые улицы слегка иначе.

Разве крупицы познания не стоят перелёта через два часовых пояса?

Перья

Первое сочинение я написал в пять лет. Оно называлось: «Собрание сочинений. Том 1. Часть 1. Глава 1. Как надо работать». Одноимённая работа Великого Вождя мне не была известна – она стояла высоко на полке, и я не мог до неё дотянуться. Так что никакого плагиата. Раскрыть поднятую тему затрудняюсь и сейчас, но я не одинок в этом.

Гораздо легче было читать классиков, они стояли на нижней полке в солидных переплётах, отпечатанные крупным шрифтом без единой картинки на хорошей бумаге. С фотографий смотрели очень умные бородатые лица, они вызывали уважение. Я только недоумевал: как можно одну книгу писать вдвоём? Это же так легко – ведь у меня получается!

Знакомых слов у классиков оказалось немного: человек, работа, деньги. Сочетаясь между собой самым невероятным образом, они и подсказали мне тему.

Второй литературной работой стал календарь на 195 (затёрто) год. Дни рождения моих близких были обозначены красным цветом, как праздничные дни. Для самых непонятливых особо отмечались смена времён года и конец каждого месяца. А более всего претерпел изменений листок на пятое мая. Кто помнит – это был День печати. Однако в этот же день родился Бородатый Классик. Что главнее? И на листке за четвёртое число внизу мелким шрифтом писали: «Завтра, пятого мая – День печати». Мне, растущему в семье журналистов, стало обидно за этот профессиональный праздник, и я не пожалел красок, а Классика, при всём уважении, изобразил величиной с горошину в самом уголочке того же листка. Прочая информация: восход и заход солнца, долгота дня, затмения были точно перенесены с прототипа. Что-то мне подсказало, что влиять на эти события я пока не вправе...

Город Рождения расположен очень далеко от Города Детства. Между ними лежит почти вся Большая Страна и половина соседней, тоже немаленькой. Между одним замечательным полуостровом и другим восемь часовых поясов, треть земной окружности. За этот очень отдалённый порт ожесточённо воевали в начале века. На кладбище под Сапёрной горой лежат четырнадцать тысяч наших соотечественников под белым мраморным крестом восьмиметровой высоты.

Откуда я это знаю? Из недописанного романа моего отца, такое мне досталось наследство.

В последнюю войну воины Большой Страны сделали то, что не удалось Могучей Империи, и два города на несколько лет стали нашими: Город Рождения и Город Далёкий. Хочется думать, что там сейчас хорошо, но вряд ли я это увижу. Когда два наших города были подарены новым друзьям, отца послали учиться в Академию на ускоренный курс, в Петровский Город. Затем последовало назначение на юг, а тут грянула массовая демобилизация, и отец стал редактировать областную газету в Городе Детства. Журналист всегда журналист, хоть в фуражке и погонах, хоть без них.

Комната с лоджией в коммуналке имела вид на улицу Народовольца, звали его Андреем, ныне оживлённую магистраль, а тогда мостовую, ведущую на кладбище. Правильно, сейчас на этой улице расположилась спортивная гостиница. Как раз на том пустыре, рядом со школой, где нас учили обращаться с компасом. Зато в другом направлении улица Андрея упиралась в здание железнодорожного техникума, вот только строили это здание с большими квадратными колоннами для правительства республики…

Похоронные процессии шли пешком всю дорогу, под оркестр, гроб с покойником везли на телеге или на грузовике с откинутыми бортами, или на лафете, или просто несли на плечах. Школа располагалась через дорогу от нашего дома. На уроках рисования полкласса изображали похоронные процессии, я же рисовал их и у себя на лоджии, с натуры.
В начале пятидесятых годов мы всё ещё не могли поверить, что вторая мировая война закончилась, и часто встречали родителей вопросом:
– А сколько фашистов ты убил сегодня? Почему опять ни одного?

Для тех, кто помоложе, напомню техническое состояние того времени: телевизоры с малюсеньким экранчиком и большой линзой имелись у редких единиц, магнитофоны отсутствовали, аудиотехнику представляли механические заводные патефоны, радиоприёмники ламповые не у всех, но были, по улицам катались «Победы», «Эмки», первые «Москвичи», грузовые «полуторки» с фанерными кабинами, «Студебеккеры», и конечно – лошади. Квартирные телефоны представляли собой страшную редкость, калькуляторы и компьютеры даже привидеться не могли.

Вынужден доложить народу, что такое керосинка. Это такая железная ёмкость, в которую погружено несколько фитилей в ряд, а над фитилями опора для кастрюли. А вот если бачок с керосином расположен в стороне на поворотном креплении, то получается керогаз. Подняли бачок – керосин поступает к фитилям, опустили – всё наоборот. Ещё имелись примусы... Старушки говорили: «карасин», и относились к нему очень бережно, он стоил целых семь копеек литр. Извините, заврался – до денежной реформы (деноминации) его цена составляла в десять раз больше.

Баллонный газ представлялся людям чем-то вроде ядерного реактора, о природном никто не слыхивал.
Ванна и горячая вода казались недоступной роскошью. Ходили в баню, туда, где сейчас музыкальное училище, только чуть ближе к Проспекту, сразу у моста. Холодильники и стиральные машины старательно пытались войти в моду. Масло для сохранности заливали водой в стеклянной банке. Имелись даже швабры, но считались признаком нерадивости. Тяжёлые мраморные настольные лампы в форме большого гриба служили символом учёности. «Интилигантно!» В качестве мебели довольно часто применялись ящики из-под снарядов.

В нашей коммуналке туалет был всего один, зато кладовки имелись у каждой семьи, всего их было три. В нашей отец оборудовал себе кабинет размером немного больше кабины маленького самолёта, сделал одну полку в качестве столешницы, несколько полок для бумаг, оборудовал розетку для настольной лампы. По ночам он писал там книги. Естественно, мне это занятие представлялось крайне важным…
– Почему ты пишешь на каких-то обрезках бумаги? Купи себе большую тетрадь! Ведь книга будет интересной?
– Видишь ли, на хорошей бумаге писать страшно.
– Это почему? Я люблю гладкую бумагу…
– Мысли сначала выходят робкими, беззащитными и совсем не гладкими. Вот я нарезал старых плакатов, на них часть места занята. Значит, мне надо написать не так уж много, и взять следующий лист. Так легче.
– Давай, я заточу тебе карандаши. Ты же теряешь время.
– Когда я затачиваю карандаш, я обдумываю фразу. Думать приходится много, и время даром не пропадает.
Днём я заходил в этот миниатюрный прокуренный кабинет и испытывал странное ощущение – он не был пустым. В нём жила Мысль.

В. Тужилин. Труба (мемуары сантехника). Иллюстрации А. Завьялова

Впрочем, писателя должны особо интересовать авторучки. Кто ещё помнит чернильницы на школьных партах, деревянные ручки, в которые вставлялись острые штампованные перья? А жуткий школьный предмет – чистописание, который проходили аж по третий класс включительно? Лично мне даже четвёрки по этому предмету давались после исключительных усилий, не может же нормальный человек не поставить хотя бы одну кляксу на странице! Каждая буква писалась переменной по толщине линией, что достигалось регулировкой нажима на перо, а чернила кончались как раз на середине линии. На улице Бородатого Классика, бывшей Екатерининской, одной из центральных улиц Города Детства, на парапете между магазинами подарков и колбасным сидел немолодой человек и надписывал открытки цветной тушью – вот он мог смело претендовать на пятёрку, так красиво у него получалось.
Где-то в это время в природе в очень ограниченном количестве появились авторучки, ещё не шариковые, а только перьевые. За авторучку давали не меньше двух оловянных солдатиков, но писать ими на уроках строго запрещалось. Технический прогресс неотвратим, и мы, где могли, отыскивали поломанные ручки, из пяти собирали одну, каждую деталь тщательно промывали раствором лимонной или щавелевой кислоты, резьбовые соединения промазывали вазелином, а пёрышко вначале правили, затем затачивали на алмазном бруске с контролем через лупу. После таких операций мои ручки писали идеально – тонко, мягко и не царапая бумагу. Вскоре мне подарили «Паркер» с золотым пером, и оказалось, что он пишет никак не лучше, чем уродцы из обломков. Это меня нисколечко не удивило, ведь всех уверяли в безусловном и категорическом превосходстве нашей отечественной техники.

С тех пор я считаю для себя необходимым иметь ручку с золотым пером, хотя кто мог знать, насколько жизненно важно это станет впоследствии?

Розмыслов В.  Труба (мемуары сантехника): Роман. – Севастополь: «ДЕЛЬТА». – 2013. – 304 с. Иллюстрации: Александра Завьялова.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.