Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Наталья КУДРЯВЦЕВА

Н.Ю. Кудрявцева

 

Наталья Юрьевна Кудрявцева родилась в Свердловске, на Урале.

Окончила библиотечный факультет Челябинского института культуры.

После окончания института ...

Читать далее

Борис КОРДА

Борис Корда

Член Союза писателей России. Член Международной ассоциации писателей — баталистов и маринистов. За повести и рассказы ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Юрий АЛЕКСАНДРОВ. Последний кулак-2

Ю. Александров. Последний кулак1

Читать часть 1

... Полк формировался из новобранцев в каких-нибудь двадцати километрах от родной деревни при довольно обширной рощи, населенной в основном березняком и акацией. И данный факт сразу успокоил Макара.

«Слава Богу, что не у черта на куличках, – с благодатным умиротворением подумал он. – При случае можно и деру дать, ежели что...».

Но с «дером» пришлось погодить, потому что очень серьезные попались командиры и все время были на виду, как сторожевые псы при коровьем стаде.

А новобранцев было много. В основном рассудительные деревенские мужики и непутевые, как подумал о них Макар, всезнающие городские парни, которые все время особняком кучковались на отшибе – подальше от деревенских увальней.
Макару сунули винтовку со штыком. До этого ему никогда не приходилось держать оружия, потому как имел дело только с сельскохозяйственными предметами труда, перечислять которые перед этими командирами, похожими на сторожевых собак, он никогда бы не пожелал. А поэтому Макар по крестьянской привычке, будто у него вилы в руках, тут же пристроил винтовку перед собой, пырнув штык в землю. Да и многие деревенские последовали его примеру. Откуда им знать про эти диковинные сооружения, если про них им никто ничего не сказал путного. Пока, конечно, не сказал... Ну, а городски? Конечно, те подсмеивались да потешались над ними, особенно, над Макаром, которому в скором времени один из «сторожей» принялся долго и упорно разъяснять нехитрое содержание винтовки. Он деловито показывал, куда всовывается патрон и за какую закорючку дергать при выстреле.
А полк почему-то никуда не двигался. Где-то далеко-далеко постоянно бухало, а вечерами играли зарницы от этих буханьев, но полк по-прежнему стоял на месте, будто у его полководцев не было никаких проблем с так называемой войной. А она то и дело напоминала о себе не только отдаленными зарницами с дымком, но и тяжело гудящими самолетами с черными крессами на крыльях, ежедневно пролетавшими над ними куда-то на восток...
Со временем Макар даже стал привыкать к мирной жизни в полку. И даже угрожающий рев самолетов перестал тревожить, а порой, и наводить страх. И тут мужик загрустил. Чаще стала вспоминаться родная хатенка, корнюхински двор, теперь уже слитый с его двором и грушенка дикарка. А во сне все чаще и чаще наведывалась жена с сыном, таким же улыбчивым, как и отец. От всего этого взбунтовались мысли: «Сбежать отсель, и концы в воду!» – подстегивали они его и продолжали развиваться, мол, тогда ни каких тебе немцев-германцев, которых он ни в жизни не видел, ни их танков, ни... как там? Ага – минометов... Но тут же отрезвляла иная мысль: «Погодь!.. А как же присяга Родине, которую недавно давал?.. Не-ет, надо погодить». И «годил»...
Не только у Макара изнывала душа от безделья. Многие новобранцы поглядывали на командиров, дескать, чего топчимся, чего, шли бы гурьбой на этого проклятущего фрица да обломали б ему рога... Даже городским обрыгло такое положение дел. И они примкнули к увальням, ропща во всеуслышание, да так, что порой то там, то здесь вспыхивали ссоры и раздраженные выкрики.
Но солдат припугнули. А некоторым пригрозили штрафным батальоном. И снова над лагерем повисла непонятная тишина. Но командиры принялись все чаще и чаще проводить разные политинформации, тренировали сборкой и разборкой оружия и устраивали учебные атаки на вымышленного врага.
В один из таких дней полк неожиданно пришел в движение. Все взволнованно и даже вдохновенно засуетились. Муравейником закишели окопы и блиндажи. Послышались строгие командирские голоса, отдающие приказы... А кто-то даже выстрелил.
– Немцы!.. Немцы пришли! – казалось бы, орал весь лагерь и с какой-то чересчур нервной веселостью ощетинился винтовочными штыками.
Макару сделалось почему-то жарко. Кровь заиграла в его мощном теле. И сердце необычно затрепыхалось, подкатываясь под самое горло – хоть бери и выплевывай. Он дюже перетрухнул, но не от страха, скорей, неизвестности. Потому-то не смог сразу напялить каску на голову. А когда все-таки насадил ее, сдвинув к макушке, чтобы не застила обзору, начал прилаживаться к винтовке.
Вглядываясь на небольшой холмик, что виднелся невдалеке, откуда ожидались германцы, Макара посетила совершенно никчемная мысль: «А что собой представляют эти немцы-германцы и какие они есть на самом деле?.. Несомненно, с руками и ногами, как и все мы... Несомненно, и балакают не по-русски, а по своему – выходит, черте как!.. А раз так, то за каким рожном они пришли на русскую землю да еще и убивают здесь? Разве у них нет своей земли? Наверняка, есть... Вот и делайте на ней, что хотите... И убивайте там друг друга, но к нам не лезьте! Не надо лезть к нам!» – захотелось крикнуть Макару и даже пригрозить кулаком в сторону холмика, но он этого не сделал. А вспомнил о том, как на политучебе кто-то из командиров пытался просветить новобранцев по поводу разразившейся войны, но Макар плохо понимал его, да и не желал понимать: слишком мудреными были бы те объяснения, а парню очень хотелось домой к жене с сыном и к грушенки дикарки. Хотелось и все! А тут германец, значит, остается один выход – защищать свою землю от непрошеных гостей и отстаивать свою землю до конца... Сейчас, вот сейчас они покажутся, и Макар даст им прикурить: убьет одного, второго, третьего... Чего-чего, а стрелять он могет и еще как могет!.. А потом его отпустят домой.
Он размечтался и даже не заметил, как прекратилась артиллерийская бомбежка и наступила тишина, навалившееся на окружающее пространство.
«Неужто не покажутся?» – начал сожалеть Макар и даже усомнился в существование немцев...
Но тишина оказалась обманчивой: издалека послышался нарастающий рев, а через какой-то промежуток времени показались танки, приближающиеся с каждой минутой.
Германцы высыпали из-за пригорка зеленой саранчиной стаей. Они двигались спокойно и уверенно, как у себя дома. И не шли они, а вроде б плыли в знойном мареве дня.
Макар не мог различить их рожи: мешали нахлобученные каски, будто головки одуванчиков. Казалось, дунь ветерок – и ничего от головок не останется. Но ветра не было, «одуванчики» продолжали плыть прямо на Макара.
– Что ж, идите, милые... Ступайте себе, – нашептывал солдат, притуливаясь поудобней к прикладу. – Идите, родненькие, идите – счас я буду вас сдувать! – И уверенно поймал на мушку тощеватый стебелек.
– Огонь! – прокатилось по окопам, и Макар нажал на курок. Он увидел, как немец согнулся в пояснице и упал, а каска отскочила с головы и покатилась в сторону... Нет, не зря он тренировался на учебных стрельбищах и делал отличные успехи, которым завидовали даже городские всезнайки и умельцы в таких делах.
– Вот и сдул первого, – радостно произнес Макар. – С почином те, Савочкин, – похвалил он себя и принялся ловчиться ко второму фашисту.
Он стрелял и стрелял, позабыв обо всем на свете.
Бой настолько увлек Макара, что он перестал замечать, как рядом гибли товарищи, к которым успел привыкнуть за столь короткое время... Что их становиться все меньше и меньше... А ряды германцев как-будто и не убывали. И это несмотря на отличную макаровскую стрельбу из винтовки!..
Да и танки неприятеля вершили свое кровавое месиво, уничтожая окопы, блиндажи и пулеметные гнезда. И уничтожали они так, что от укреплений, которые готовились долго и упорно, не оставалось ничегошеньки... Одним словом, равнина.
Опомнился Макар, когда кончились патроны. Это произошло до того неожиданно, что он растерялся. Фашисты почти у порога, то есть, у бруствера, а у него нема патрон. Как же так?.. Он мыкнулся туда-сюда. Кое-чего подсобрал, но и этого боеприпаса хватило на одну приличную затяжку... И все!.. И тогда, толком не соображая, на что решился, он выскочил из окопа и, сжав огромное тело в комок, рванул пушечным ядром на опастыливших до одури одуванчиков, пришедших, гадство, топтать родную землю и не умеющих балакать по-русски.
Командир кричал ему вернуться назад, но он не слышал его крика, потому что сознание Макара ослепилось такой ненавистью к германцу и такой любовью к родному крову, что – Господи помилуй!
Вдруг неподалеку от него взорвался снаряд. Только и запомнил Макар, как вздыбилась земля раскидистым пучком кустарника, и как этот пучок стеганул его: «Все!» – мелькнуло в башке, неожиданно ставшей, будто тряпичный мяч. И уже падая, вонзил штык в землю, как привычно делал с вилами, когда заканчивал ими ту или иную работу.

* * *
Но Макар выжил. Очевидно, сказался могучий организм, не позволивший солдату скопытиться. Без сомнения его сильно контузило, оттого-то Макар непривычно стал заикаться. Об этом он узнал, когда очухался и попробовал заговорить, спотыкаясь почти на каждом слове. А на немой вопрос, обращенный к товарищам по полку, мол, где они и как попали в товарняк, ему доходчиво пояснили, дескать, так и так, находятся в плену, что Макара в течение нескольких суток укрывали от фашистских глаз... Они без разбора расстреливали раненых, и что теперь их везут неизвестно куда, а по догадкам – в Германию, то есть в рабство.
Сумеречных рассказов оказалось больше, чем надо. И Макар от них даже растерялся, не зная кому верить и надо ли?.. И тут он окончательно пал духом. Теперь уже наверняка, думал он, не получится свидеться с родными, а все потому, что судьба слишком круто повернулась к нему, оборотившись самой поганой стороной. Видать, он все-таки чем-то прогневил Бога. А вот, чем?
И начались его странствия по Европе, но ни как туриста, а как военнопленного, маршрутами у которого были концлагеря!.. Все на одно и тоже лицо, но и с одними и теми же условиями: вонью, вшивотой и беспросветной голодухой. И еще крематорием...
Только однажды в одном из последних лагерей дело чуть наладилось. Но это только казалось, когда всех узников разогнали по баракам, вымыли с чудовищным запахом карболки и одели в полосатые пижамы. А на другой день отправили работать на такие подземные шахты добывать руду, что эти полезные ископаемые окончательно доконали узников, превратив их в ходячие тени. Тенью стал и Макар, продолжая думать о Божьем проведении, теряясь в догадках – за что? И не находил ответа.
Нахлебавшись вонючей баланды, от которой постоянно болел живот, Макар перед тем, как забыться коротким сном, будто молитву, вспоминал деревню. Слушая лай овчарок, доносившийся через хлипкие стены барака (иногда приходила совсем не к месту мысль: домой бы одну из таких, чтоб двор стерегла), переносился к этому двору – к его неповторимым запахам, особенно к свежевыпеченным лепешкам, которые стряпала мама... (Как она там, Господи!). И тут поймал себя на мысли, которая всколыхнула память о ней. Да, да именной о матери, той, которая произвела на свет целую дюжину деток, выкормила их, вырастила и, понятное дело, теперь в эту суровую годину, как никто болеет душой и силой материнского страдания вымаливает у Бога благополучия им. «В том числе и мне, – мелькнула у Макара, – а я совсем потерял ее из виду, хотя заботы ее никогда не забывались... Особенно в детстве...»
В памяти всплыл жаркий день. И он с матерью бредущие по пыльной дороге после обеденной дойки... Это было время, когда очень тяжело было с хлебом. А он мнил детское воображение с такой силой, что у него постоянно собиралась слюна во рту.
– Погоди тут, – неожиданно сказала мать и нырнула в ближайшую хату вместе с подойником.
Макар с бидоном присел у обочины рядом с цветущими лопухами, вокруг которых гудели шмели. Он засмотрелся на них – таких мохнатых и разноцветных.
– Что, заждался? – окликнула мать.
Макар успел только качнуть головой, мол, нет. А она подхватила его и увела скорей всего от ненужных глаз на пустырь. Здесь мать протянула сыну огромный коржик. Потом налила молоко в глубокую крышку бидона и, присаживаясь рядом, приказала: – Ешь!
И Макар, молча, принялся за еду. Никогда больше ему не приходилось отведывать такой пищи. Он почти с жадностью жевал коржик, запивая молоком, и время от времени бросал взгляды на мать. А она с такой любовью глядела на него, что просто светилась вся... Может поэтому из ее глаз нет-нет, да и скатывалась слезинка.

* * *
...Однажды всех узников выстроили на плацу, к которому в скором времени подъехал огромный комфортабельный автобус, и из него высыпало гражданское население. Гогоча и игриво толкая друг друга эта мордастая – хрен по утрянке обгадишь – толпа подошла к узникам и принялась с огромным пристрастием разглядывать пленных, как бы прицениваясь к ним. Так оно и вышло. Потому что через некоторое время часть узников оказалось отобранной, и их отвели в сторону.
Кое-кто из пленных не выдерживал унизительных смотрин и падал. Их тут же охранники оттаскивали и бросали, как падаль.
Неожиданно Макар услышал до боли знакомый говор:
– Эй, парень, откель родом-то будешь?
Это «откель» сразу напомнило Макару родные места.
– Из-под Курска, – заикаясь, выдавил он, уставясь на низкорослого человека с пышными усами, похожими, прямо один в один, на корнюхинские, его тестя. И хотя мужичок пребывал в почтенном возрасте, и на дворе стояла поздняя осень, а большинство покупателей куталось в теплые одежды, на нем аккуратно сидел легкий плащ и отсутствовал головной убор, который обязан был прикрывать седую шевелюру этого человека... В правой руке он держал легкую трость. Ей он время от времени, трогал носок своего ботинка, как бы играясь им.
– Выходит, земляк, – наконец высказал покупатель. И его, без того грустные глаза, наполнялись еще большей грустью, переметнувшейся в макаровские зенки и всколыхнувшей лишний раз воспоминания о поте-рянном крове. – Пойдешь ко мне в усадьбу? – спросил земляк... А может Макару почудилось, и он на всякий случай промолчал, перемнувшись с ноги на ногу.
– Я говорю: пойдешь ко мне в усадьбу? – повторил вопрос мужичок, но без злобы и даже не повысив голоса.
Превозмогая подступивший комок к горлу, и непроизвольно взглянув на свои огромные кисти рук, мол, смогут ли они еще трудиться, он, молча, кивнул головой, как бы стыдясь приобретенной в нем замшелости, да еще и заикания. А про потерю нескольких зубов, которым сносу не было, и говорить нечего.
Неловкость Макара не укрылась от грустных глаз мужичка, и он напрямик спросил?
– Заикаешься с детства?
– Ко-он-тузия, – пытаясь как можно быстрей, выстрелил Макар, но у него ничего не вышло. Оттого-то ему опять-таки пришлось переминаться с ноги на ногу, но на этот раз еще и загреметь деревянными колодками, в которые был обут.
Мужичок ни о чем больше не стал расспрашивать, а удалился к лагерному начальству. И пока он о чем-то толковал, Макар весь извелся от мысли: а вдруг не возьмет, вдруг не пришелся по нраву?.. И только когда пышноусый усадил узника в свою машину, которая обнаружилась за чертой лагеря, и они тронулись в путь, с облегчением вздохнул и, чуть повеселев, принялся про себя читать «Богородицу» и «Отче наш». Ему, только Всевышнему, думалось парню, он обязан спасением от неминуемой гибели в рабстве.
Пока ехали, а машина, скорей всего везла Макара туда, где ему предстояло испытывать дальнейшую судьбу, то есть гнуть спину, а не объедаться, как говориться, тещиным блинами, пышноусый представился Иоганном Юльевичем и попросил Макара поведать о себе. Тот, волнуясь и еще больше заикаясь, в течение получаса тянул волынку, хотя на все про все ему бы хватило и пяти минут. А от волнения парень без конца перескакивал с одного жизненного эпизода на другой, робко, поглядывая на хозяина с таким странным именем и отчеством, что без пол-литра не разберешься. А поэтому Макар пока не решался употреблять «инициалы» будущего хозяина, произнося и вдалбливая их в ум, как заклинания.
В том, что за рулем машины сидел его новый хозяин, назвавшийся земляком, парень нисколько не сомневался, да и не хотел сомневаться, потому что нутром чуял свою безошибочность. И все-таки какая-то мизерная доля сомнения глодала его и требовала своего разрешения.
– А вы правда мой земляк? – наконец не выдержал Макар, когда с горем пополам закончил рассказ о себе.
– А почему не веришь? – последовал ответ и Иоганн Юльевич улыбнулся в усы. – Неужели не похож?.. Или речь моя ни о чем тебе не говорит?
Макар заерзал на сидении, тревожно насторожась: как бы ни опростоволоситься, а еще хуже ответить невпопад. И неожиданно нашелся.
– Тады, почему молчите и не интересуетесь теми местами, где родились и жили?.. – И добавил: – Курщину я хорошо знаю...
– А потому, – подхватил Иоганн Юльевич,– что благодаря твоим рассказам я очутился в тех местах. – И глаза его опять наполнились грустью. – На Фатежских луга и лесах...
– Значит вы из Фатежа? – не удержался Макар. – Это ж рядом... Можно глазом достать те земли.
– Можно, – согласился будущий хозяин и с легкой улыбкой продолжил: – Оттыда можно, – подчеркнул он слово – «оттыда»,– а отсюда – никак нет!
Макар согласно кивнул и поинтересовался особой стороной.
– А как вы очутились тут?.. – И хотел добавить, мол, у этих лютых фашистов, которые сейчас топчут Россию, но сдержался, прикусив язык.
– А попал в плен, – легкомысленно отмахнулся Иоганн и на мгновенье бросил взгляд на Макара. – Так же, как и ты... Только с разностью почти в двадцать пять лет. Или годков...
– В первую империалистическую, выходит.
– Выходит...
– Мой батяня тоже воевал тогда... Ногу там оставил.
– Где – там?
– На полях сражений! – вдруг подвернулась книжная фраза, которую он пушечно выстрелил – это ж надо! Даже ни разу не заикнулся...
И они надолго замолчали.
Иоганн Юльевич сосредоточенно вел машину по удивительно ровной, будто бесконечный рушник, асфальтированной дороге – без рытвин и ухаб, хоть и наблюдалась через окошко сельская местность с голыми убранными полями и просторными выгонами. Вся эта видимость удивляла парня, привыкшего в родной деревне по этой поре месить грязь резиновыми сапогами. И невольно в голове засверлил буравчик: «Вот те и фашистское отродье... Вот те и убийцы!»
– Ио-гань! – не удержался, было, Макар с обычным «гыканьем», чтобы спросить...
– Брось! – перебил его земляк. – Зови меня просто дядей Ваней... Понял?
– Да,– обрадовался Макар такой перемене, связанной с именем. – Я запомню...
– Надеюсь! – открыто улыбнулся будущий хозяин и продолжил: – Иваном меня окрестили родители... А все остальное – так, наносное... Погоди, а о чем ты хотел спросить?
Макар помялся малость. А потом рубанул сплеча:
– Почему не вернулись домой?.. Там же, поди, вся родня осталась...
Теперешний хозяин резко остановил машину и, упершись на Макара не грустными, а со стальным блеском глазами, сказал с расстановками:
– Скоро мы приедем домой... И окажемся в моем доме. А тот, что остался в Фатеже, давным-давно перестал быть для меня кровом. Он даже не снится мне... Потому что от него, скорей всего, ничего не осталось, кроме гнилых опенок и окурышей. И, поверь, я почти не сожалею о том доме... Разве, что о родителях и еще брате с сестрой. Но это длинная предлинная история, и она нам не нужна... Ты спросил: почему я тогда не вернулся на Родину? Отвечаю: а зачем?.. В России прошла Революция. Причем, социальная Революция, которая с потрясающей силой поставила все с ног на голову, и сделала невозможное, – чтобы, «кто был ничем», тот ни с чем и остался. Бога и царя, которым поклонялся я, да что там я, вся Русь поклонялась, не стало... Их растоптали большевики – эти отбросы человеческого дерьма. А поэтому разделять с ними участь пропащей Родины я бы никогда не захотел: ни тогда, ни, тем более, сегодня... Ты все понял?
– Трудно сказать, – как всегда помялся и пожал плечами парень. – Я особо не ученый, всего семь классов, и то с большим трудом... Но таких дорог я отродясь нигде не видел, разве что в городе – все одно они не годятся этим!.. А тут в полях – и такое дорожное раздолье...
– Вот! – поддержал его хозяин и даже ободряюще хлопнул по плечу. – Здесь люди не только умеют работать, но они еще и любят свою работу, потому что... – И дядя Ваня, сделав паузу, спросил: – Что?
– Им платят деньги, – неуверенно и очень осторожно произнес парень.
– Молодец!.. Прямо в точку попал!.. А говоришь: семь классов... С таким логическим мышлением, какой имеешь, ты, Макар, далеко пойдешь!.. Это я тебе точно говорю. А там увидим... – И пышноусый завел машину.
– Я это... – после такой похвалы, Макар слегка осмелел и продолжил: – А как же Гитлер?
– А что, Гитлер? – снова заглушая мотор, сказал дядя Ваня. – Возможно, он и наведет порядок в России... Я говорю, возможно... А возможно и нет, потому что я в него не верю. Не буду говорить, почему... Мне это не интересно, а тебе, тем более... Просто мы не поймем друг друга... Но здесь, в Германии, я понял главное: для чего я живу... А живу я для себя и своей семьи. У меня есть все необходимое, чтобы так жить: земля, техника и разная живность, за счет которой я очень неплохо существую... А главное, мой труд оценен, и оценен по-достоинству: я за него получаю сполна... И не грамоты с дипломами, о которых ты рассказывал и я без улыбки не мог этого слушать, а валюту, то есть деньги. И их у меня много, поверь!
Какое там «поверь»... Макар буквально окаменел и, словно губка, впитывал каждое слово, произнесенное Иога... нет, дядей Ваней, его земляком. И эти слова, тут же обретавшие смысловую нагрузку, навсегда отпечатались в его умственных извилинах, определив дальнейшую судьбоносность Макара, если таковая с ним случится и он выверниться из передряг.
А Иоганн Юльевич тем временем продолжал:
– А теперь запомни и прими к сведению, что обязан беспрекословно выполнять в моей усадьбе... Во-первых, ты должен четко и без лишних разговоров слушать и тут претворять в жизнь не только мои указания, но и домочадцев, то есть моей жены-немки, моей дочери и... – хозяин вдруг поперхнулся и, приложив носовой платок к губам, с еле заметной дрожью в голосе продолжил: – Я хотел сказать – и сына... Но мальчик не так давно погиб – Царство ему небесное!.. Может, за мои грехи, а может к лучшему... И ему больше не придется убивать своих соплеменников, прости его, Господи!.. Во-вторых, кроме тебя, у меня работают и немцы. Это, в основном, пожилые люди. Они тоже, как и я, могли стать фермерами, но им больше по душе физический труд, который по-достойному оплачивается мною... Так вот, с ними не хами, не груби и будь вежлив во всем, всегда приходи на помощь, если увидишь или почувствуешь свою необходимость. Не жди, когда они позовут, а сам решай. Это мои требования, Макар... Если они тебя устраивают, то мы, безусловно, поладим... Я уже оценил в тебе силу, твой природный ум и, как мне кажется, безупречную честность. Будешь оставаться таким, каким я тут тебя обозначил, полюблю и отнесусь, как к родному... И не постесняюсь сказать: как к родному сыну... Все!.. Нет, не надо меня благодарить. И ничего не говори.
Хозяин поднял руку, мол, разговор прекращен, и коснулся ногой стартера. Мотор заурчал, затем мощно взревел, и машина покатила дальше, туда, где вдалеке показались усадебные постройки, красневшие черепичной кровлей. Машина бежала к тем постройкам, убаюкивая Макара, которому не удалось сказать слова благодарности дяде Ване. И выразить их так, чтобы вместе с ними выплеснулась и душа наружу, а с ней уж и голодные потроха, отплясывающие сейчас такую чечетку, что Господи помилуй!

* * *
Усадьба дяди Вани – так и никак иначе решил называть Макар хозяина, своей планировкой почти ничем не отличалась от застроек российских поселян. Наверно он отдал должное тем местам, где родился и вырос, хотя Бог его знаете, что было на уме, когда земляк расширял свои угодья. Но, несмотря на это, общий вид строений все-таки имел кое-какие отличая. К примеру, если российский крестьянин свое подворье обносил оградой, пусть самой захудалой, но ограничивал себя как бы от посягательств, то у немчуры крепостей не наблюдалось. Здесь все было рассчитано и обустроено с такой компактной планировкой, что не приводилось мотаться туда-сюда в поисках того или иного делового предмета, потому что все входы и выходы сходились во двор. А про воровство тут даже и речи не было.
Хозяин занимался животноводством. Все фермы для выращивания и откорма скота располагались не далее двух километров от усадьбы. В сезонное время стада коров, телят и бычков паслись на орошаемых лугах, которые были раскинуты прямо за фермами и которые постоянно культивировались, чтобы не вырождались кормовые травы. Свиньи тоже не рассиживались в закутках, а выгонялись на специально отведенные места под открытым небом.
Как и все постройки, сложенные из кирпича с черепичными крышами, фермы тоже были каменными и тоже одетыми черепицей, а также электрифицированы и механизированы, поэтому рабочим не приходилось постоянно орудовать лопатами и вилами.
До прихода холодов велась заготовка кормов, помимо высушенного сена, работники ферм занимались силосованием. В огромные ямы сваливалась овощная ботва вместе с кукурузой. Все это утрамбовывалось и выдерживалось определенное время, пока масса не превращалась в сочный своеобразный винегрет, готовый к употреблению.
Ничто не выбрасывалось, пускалось в дело, даже коровий и птичий навоз. Его загружали в емкости, и там приготавливались компосты для удобрений.
По первости Макару был представлен, как говорил дядя Ваня, реабилитационный период. Он почти ничего не делал. Только отъедался, отсыпался, короче, обретал прежнюю силу и мощь.
Жил он на ферме. Здесь дядя Ваня выделил ему коморку, напутствуя, мол, обустраивайся, обживайся, но и присматривайся, что к чему... А этому, мол, будут способствовать рабочие немцы, которые уже предупреждены... И ничего, что не знаешь языка, это не помеха – научишься со временем, лишь бы в голове не сквозило.
Благодаря природной смекалке и тому, что в башке не слишком «сквозило», Макар быстро освоился на новом месте и вошел в курс почти всех дел на фермах, особенно в механике. Приобретенные когда-то знания на курсах трактористов, а затем практическое освоение колесного ХТЗ (дай Бог, если он еще бегает), позволили парню все это применить здесь. И вскоре под его чутким руководством все машины и механизмы закрутились, завертелись без проблем и поломок. Даже въедливая и педантичная немчура (спасибо ей за помощь в освоении электротехники) и та постоянно цокала языками и, поглядывая добрыми глазами на Макара, тянула большой палец кверху, мол, гут, гут... Тот же палец демонстрировали и дяде Ване, который время от времени появлялся здесь, чтобы справиться о делах и устранить возникающие проблемы, если они, конечно, возникали.
Уверовавшись и признав деловые качества нового работника, хозяин сделал его главным механиком на фермах. И теперь Макар постоянно мотался на тяжелом мотоцикле по всем участками своего хозяйства, наблюдая и контролируя механизированный процесс всех агрегатов.
Чуть огорчало Макара то, что хозяин не познакомил с домочадцами – ни с женой, ни с дочкой... Даже не пригласил за один стол – все-таки земляки и называл родней, а тут...
«Ну да Бог с ним! – отмахивался парень. – Наверно, здесь не принято... Да к тому же узник я, узник концлагеря».
Держал хозяин и тройку отличных скаковых жеребцов. Их загон стоял на отшибе и подступал к лесному массиву, виднейшему издалека. С фермы Макар неоднократно наблюдал, как дядя Ваня вместе с женой и дочерью прогуливались на конягах, порой пуская их галоп или рысью.
Прошло больше трех месяцев, как Макар обитал на германщине, а если конкретней, в усадьбе Иоганна Юльевича. За это время бывший узник отъелся и вошел в те соки, которые, было, потерял. Теперь он выглядел по-мужицки крепким и здоровым, одним словом, гвоздь-парень, да и только. В декабре он собирался отпраздновать «аменины», а пока исподволь готовился к ним, решив провести застолье с немчурой, то есть с работящим людом на фермах.
Зима здесь оказалась теплой и мягкой, не то, что на родине – со снежными сугробами, почитай под самую крышу и ядреными морозами. Именно в этих вьюжных снегах с холодами загибались теперь фашистские войска уже третью зиму. Об этом поведала Макару фермерская немчура, сопровождая рассказы нелепыми жестами и мимикой про русский климат.
«Туда им и дорога, – с ожесточением думал парень. – Нечего на чужие земли рот разевать!»
Как-то занимаясь мотоциклом – что-то там в карбюраторе забарахлило, он так увлекся железякой, что не сразу приметил, как в широком дверном проеме обозначилась девушка, в которой он признал хозяйскую дочку. Макар сразу смутился и даже малость оробел, заерзав плечами: уж слишком смелыми и пытливыми оказались ее, почти в пол-лица голубые глаза. А тонюсенькая фигурка, что твоя былинка, только-только сформировавшаяся по-девичьи и подчеркиваемая брючным ансамблем для верховой езды, была удивительно воздушной.
– Что, напугала? – спросила она почти без акцента.
А когда в ответ ничего не последовала, она продолжила:
– Ты и есть Макар? – певуче продолжал литься ее голос, совсем непохожий на отрывистый лай немецкой говорильни.
– Да... Я – Макар, – наконец выдавил он, снова обретая, казалось бы, исчезнувшее заикание. – Вам что-то надо... фрау?
– Зови меня Грэт, – оставила она вопрос без ответа. – А полное имя – Грэ-т-хен... Запомнишь?.. А сейчас, повторяй: Грэ-т-хен...
– Грэ-т-хен, – протянул Макара, споткнувшись на букве «т».
– Молодец! – с наивной беспечностью похвалила она и прошлась по мастерской, трогая своими тонкими пальцами все поподя. – А отец оказался прав – ты в самом деле забавный, – неожиданно бросила она и продолжила в том же духе: – Ты мне по нраву... Такой русский гризли...
Кто или что собой представляло совершенно незнакомое слово, Макар, разумеется, не знал, а поэтому окончательно стушевался, углубляясь в работу с карбюратором.
– Скажи, а сколько тебе лет? – не отставала девушка, продолжая донимать вопросами.
– Скоро будет двадцать пять, – буркнул он.
– Сколько, сколько? – не поверила она, подступая к нему и разглядывая с особым пристрастием.
– Я сказал...
– Интересное дело, – наигранно всплеснула руками Грэт. – А не похоже... Я думала все сорок...
«Индюк тоже думал, да в суп попал», – хотел выпалить Макар, но вовремя сдержался, вспомнив, что она, на всякий случай, дочь дяди Вани.
А Грэт между тем продолжала допрос:
– А когда же тебе стукнет двадцать пять, в январе?
– Нет, в декабре...
Девушка на минуту задумалась, что-то подсчитывая в уме. А потом вновь всплеснула руками.
– Майн Гот!.. Ты «Стрелец» да?
И опять она озадачила его. И об этом слове он не имел никакого понятия.
– Не з-знаю, – окончательно смутился он, заикаясь.
А девчушка продолжала изгиляться над бедным парнем.
– Ах, да, – всполошилась она, – ты ж гризли лесной, значит, темный. А раз так... – И она с поучительным жаром принялась рассказывать Макару о планетах и спутниках, о звездах и созвездиях, о гороскопах и их предсказаниях, заключив: – А коли ты «Стрелец», то являешься отличным снайпером... А раз ты снайпер... – И опять пошло и поехало по новой... Но теперь Макар слушал ее только в пол-уха... Ему припомнился первый и последний бой и убитые им фашисты... Почему-то мелькнуло: а вдруг среди тех «одуванчиков» находился брат Грэт, то есть сын дяди Вани? От этой мысли ему даже поплохело.
– Я спрашиваю: так ты стрелял когда-нибудь? – продолжала тормошить его Грэт. – Отвечай, почему молчишь?
– Нет, не с-стрелял... Не п-приходилось, – соврал он.
– Ура! – что есть сил обрадовано закричала она и подбросила вверх кепи. – Мы скоро проверим... Мы узнаем, отвечают ли гороскопы описаниям, определяя характер и способности человека.
Она подняла кепи, отряхнула его и, напялив на голову, заключила:
– Все!.. Я ухожу. Но ты жди меня. Я прибуду сюда с папой. И мы все выясним... Ауфвидерзеен! – махнула она рукой на прощанье и исчезла в дверном проеме.

Продолжение следует

Александров Ю. Не в фокусе: Сборник выдуманных и невыдуманных рассказов. – Севастополь:  «Дельта», 2014. – 252 с.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.