Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Виталий ФЕСЕНКО

Виталий ФЕСЕНКО, поэт, музыкант

Поэт, публицист, художник, музыкант, актер, режисер, автор и исполнитель песен на свои стихи. Член национального ...

Читать далее

Леонид СОМОВ

Леонид Сомов

 

Потомственный севастопольский журналист. Член Союза журналистов Украины и России, Союза писателей России. Автор восьми книг ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Юрий АЛЕКСАНДРОВ. Последний кулак-1

.Александров. Последний кулак

Макар проснулся неожиданно. Посреди ночи. Открыл глаза и с внутренним покаянием уставился в темноту.
Дверь в горницу была растворена. Оттуда доносилось легкое похрапывание жены, напоминающее беззлобное ворчание собаки.

Правый угол прихожей, служивший одновременно и кухонькой, был слегка подсвечен лампадкой, фитилек которой нервно подрагивал пламенем, на мгновение выхватывая немые лики Николая Угодника и Богородицы. Макару, лежавшему на широкой лавке против божницы, вдруг показалось, будто выпученные глаза святых осуждающе приблизились к нему, отчего сделалось совсем худо. Он запричитал молитву, но она ему не помогла, может из-за храпа жены. Хотелось вскочить и захлопнуть дверь в горницу, но какая-то цепкая сила не отпускала Макара и стискивало его костлявое тело.

Наконец он с трудом поднялся с лавки, расстегнул верхнею пуговицу косоворотки. Привычно дернулся кадык, пальцы с паучьей легкостью и быстротой пробежали по мускулистой груди и замерли внизу, под соском – сердце неистово колотилось, готовое народиться утробным младенцем.

– Господи Боже ты мой! – простонал мужик. – Что же это за напасть? Неужто смертушка моя подкралась? – Он еще и еще раз осенил себя крестным знамением, пытаясь сглотнуть слюну, но во рту была наждачная ярь, будто там только что пронесся суховей. – А сон-то, сон, – припомнил Макар. – Вроде я – палач... И это... Кромсаю детей... – и снова выпученные глаза икон очутились рядом.
Голова гудела. А тело налилось двух ведерной тяжестью.
Макар сбросил голые, мосластые ноги на дощатый пол – гордость почти на всю деревню, поскольку у большинства колхозников были земельно-глинистые утрамбованные настилы – и пошаркал к печи, чуть блуждая в потемках. Электрический свет он не стал зажигать, а решил вздуть керосиновую лампу, стаявшую на подоконнике и дожидавшуюся своего часа, который теперь и явился.
Доски жалобно поскрипывали, а им вторил сверчок. На печной загнетке он нащупал серники, а возвращаясь к подоконнику, наткнулся на ведро, которое радостно загремело, оглушив пугающую темноту и перекрыв дощатый скрип вместе со сверчковой песней.
– Фу ты, черт! – выругался Макар, употребив к этим словам еще более ядреные солености, чиркая спичкой.
К слову сказать, ему даже чуть-чуть похорошело. Может от тонкого звона ведра, а может еще отчего. Но мужик так и не понял, продолжая чиркать спичкой, которая ни в какую не желала пламенеть.
– Мака-ар! – вскинулась спросонья жена, поскрипывая деревянной кроватью. – Че ты там колобродишь?.. Ай, совсем сдурел посреди ночи?.. Че гремишь?
– Че, че, – огрызнулся муж, пытаясь отсморкаться в ладошку, но в сопатке было не лучше, чем во рту: там тоже свирепствовал суховей. – Хозяюшка, мать твою! – продолжал он увещевать. – Зачем ведра разбросала по всей хате...
– Зачем ведра? – неслось из горницы. – Там всего на всего одна посудина... Дык и приготовлена она под корм свиньям...
– Приготовила она!.. – все еще недовольно гудел мужик. Наконец ему удалось зажечь фитиль, а чтобы уберечь горящее пламя, он аккуратно накрыл его десятилинейным пузырем. А когда красноватый свет разметался по хатенке, Макар принялся пить воду, заглатывая ее прямо через край ведра, чувствуя, как с каждым движением кадыка внутри делается прохладно и сердце обретает привычные обороты.
В дверях горницы показалась заспанная жена. В длинной постельной рубахе, с растрепанными волосами, сохранившими кокетливую волнистость и падающими ей на лицо, она как-то нехотя спросила:
– Че полуночничаешь? Аль заболел?.. Иль стряслось что?
– Ступай, а?.. Ступай подале от греха, – не глядя на жену, пригрозил он. – Шла б лучше спать!.. – и умолк, устало опустившись на лавку, отрешенно уставившись на огненный язычок лампы.
Жена помедлила, возможно, рассчитывая на то, что муж пригласит ее на душевно скрытную беседу и поделится заботами, как бывало раньше и как с некоторых пор, в однодневье, все оборвалось гнилой веревкой. Она, конечно же, догадывалась об истинной причине случившегося и всякими женскими уловками пыталась наладить былую обоюдность, но все ее ухищрения разбивались вдребезги и не приносили размеренного покоя: Макар продолжал терзаться, становясь с каждым днем все мрачней и нелюдимей.
– Чего маячишь? – неожиданно оторвался он от лампы, прожигая жену взглядом. – Сказано: ступай в горницу, спи уж!..
– Иду, иду вже, – с нарочитым позевыванием откликнулась она, почесывая под мышкой. – А ты это... Будешь ложиться, так не забудь чугун из печки взять, чтоб свинячья жрачка к утру маленько поостыла...
– Не учи ученого... – отмахнулся он, опять поворачиваясь к лампе.
– Прямо уж!.. – тоже отмахнулась она, удаляясь в горницу. – Непутевый он и есть непутевый... С вечера никак не угомонишься, все колобродишь...
Жена, наконец, ушла. Было слышно, как она шумно крестится. Потом заскрипела кровать с характерным деревянным скрипом. А через какое-то время опять полились похрапывания.

* * *
Все началось с войны. С нее, будь она неладна!
И кто знает, как бы обернулась макаровская судьба, если б не эта мясорубка...
А до нее была красивая русоволосая жена. В самый раз девка: умница-разумница и работящая, каких поискать. Да и Макар под стать ей – рослый, сильный мужик, да и с головой был полный порядок. Чужого не брал, но зато и своего не упускал, как, бывало, некоторые – с прорехой не то, что в башке, но и в кармане.
Дарья ему досталась не просто так и не за понюх табаку: пришлось повозюкаться с соперниками, а их, норовистых жеребцов, почитай, полдеревни набиралось. И каждому хотелось утешиться красотой и пышной округлостью вызревшей молодайки. Но не тут-то было. На пути этих жеребчиков возник Макар, который ни в какую не желал уступать ядреную девку. И началось...
Порой бывали такие стычки, что Господи помилуй! С пьяным ревом и молодецкой удалью, а порой с кровью и вывороченными скулами. Таких разборок многие не выдерживали и уходили прочь. Многие, но только не Макар. И хотя ему, как никому другому, перепадало больше всего, уступать девицу он до смерти не хотел, прямо хоть убейся, не хотел!
Не менее упертым оказался еще один оголтелый мужичок по имени Никишка. Единственно, что уравнивало их, так это возраст. А в остальном намечалась полная противоположность, даже жили на разных концах деревни. В отличие от прямодушного и бесшабашного Макара, вечно оскаливавшийся в улыбке, жилисто-костлявый Никишка слыл еще тем хитрованам. Как говорится, себе на уме. Да и подбивал клинья к девке по-особому, исподтишка. В обход всяких кровопролитий, он всячески обихаживал Дарьинова отца – дядьку Володьку Корнюхина, макаровского соседа. Их дворы стояли рядом и отделялись ветхим плетнем, которому никто не собирался наводить ремонт: Корнюхин из-за скупердяйства, а Александр Савочкин – отец Макара – в силу физической немощи. Он являл собой калеку, потерявшего половину правой ноги еще в империалистическую войну. С тех пор так и шкандыбал на деревяшке на зависть всей деревенской пацанве, мечтавшей ради огромного интереса обуздать деревяшку и попрыгать на ней.
Рознили парней и выбранные пути-дороги. Если Макар пристрастился к технике и сразу по окончании семилетки уселся на колесный ХТЗ, на котором принялся разгуливать по колхозным полям, то Никишку больше занимала всякого рода говорильня. Ей и только ей отдавал он предпочтение, разбрасывая налево и направо призывные лозунги, типа даешь то, даешь это... А сам при этом старался как можно скорей куда угодно увильнуть, но только бы не прикасаться к черновой работе, короче, он брезговал ею, как и большинство таких же ярых активистов.
Неизвестно, чем бы закончилось соперничество жеребчиков, но тут Никишку по какой-то там партийной разнарядке срочно направили учиться на ускоренные курсы по подготовке руководящего звена для работы с колхозной молодежью и истребления всяческих ростков мелкобуржуазного элемента.
Перед тем, как отправиться в область, чтобы совершенствоваться в идеологической борьбе с «отрыжками» кулачества и их пособниками, Никишка осознал до конца, что не видать ему Дарьи, как собственной задницы, поскольку девка окончательно переметнулась к сопернику, и решил дать тому последний бой.
Опоив пятерых подельников, таких же, как сам, отлученных Дарьей, Никишка подговорил их, чтобы те кровно отомстили ХТЗэшнику за причиненную им моральную боль. Разрабатывая стратегический план нападения где-нибудь на отшибе, Никишка здесь же раскрыл одну из тайн, оберегаемую Макаром, как зеницу ока или ахиллесову пяту. А «пятой» был нос. Стоило его владельцу долбануться обо что-то, и на тебе – сразу раскрашенная юшка. Потому-то Макару постоянно приходилось остерегаться разных неудобств, оберегая рубильник и без нужды не совать его, куда ни попадя.
Никишкин план удался. И подельники отыгрались-таки на Макаре. Они оглушили его и даже умудрились разбить сопатку. А потом мужик пришел в себя и началось... Короче, перепало молодцам, как говорится, по первое число: у двоих оказались поломаны ребра, у третьего выворочена челюсть. И он долгое время ходил по деревни с раскрытым хавалом, пугая всех и вся. Остальные же отделались легкими ушибами... А в результате эта пятерка стала обходить Макара десятой дорогой. И Боже упаси хоть бы раз встретиться с ним на одной из них.
А что же Никишка? А ничего... Он с чистой совестью и лицом на другой день укатил в область.
Трое суток Макар не высовывался из хаты, представив себя заботам сестры Клавдии и, конечно же, Дарьюшке.
Тут будет уместно поведать историю, предшествующую разыгравшимся событиям, то есть когда и как Макар заприметил девицу и она зацепила его за самое живое до последних косточек.

* * *
Стояла жаркая сенокосная пора.
Макар с отцом вкупе с соседом дядей Володей Корнюхиным подались на отведенные им делянки под косбище в Темном лесу, богатом логами и широченными лощинами с непролазной травой, аппетитно пахучей до одури.
Макару только-только стукнуло шестнадцать годков, но он уже пребывал в хорошем мужицком соку: об этом говорили безмерные плечи, доставшиеся, как говаривала мать, от покойного деда, и отлично развитая мускулатура на тех же плечах, которую он постоянно нагуливал, балуясь двухпудовой гирей. Она была случайно обнаружена на чердаке и причиняла и без того ветхому потолку излишнею тяжесть. Кто ее туда упрятал или без толку занес? И за каким дьяволом гиря очутилась там? Никто из домочадцев не знал, да и не собирался знать...
А вот с потолком была настоящая проблема. Он нуждался в особом подходе к себе, можно даже сказать, в капитальном подходе. Но из-за нехватки леса ремонт каждый год оттягивался, потому-то прямо в хате приходилось на скорую руку сооружать подпорки, чтобы избежать обвала потолка, а значит и крыши.
А с лесом действительно была неувязка. И хотя область славилась богатством его, да и живностью в нем, а пади ж ты: никому не дозволялось пользоваться лесными богатствами. И не то, что частным людям, но и целым колхозным производствам... Но, тем не менее, лес валили и куда-то отправляли. А вот куда? Оставалась тайной за семью печатями. Только изредка, да и то исподтишка иные сельские остряки говаривали: как это, мол, куда? Известное дело – на стройки Коммунизма, вот куда!
Мужики утешались косьбой по утрянке, когда буйствовала роса. И еще – по вечерней зорьке. С приходом ободряющей свежести и песен лесных пичужек. Под этот вот аккомпанемент, приникающий глубоко в душу, легко и беззаботно трудилось.
Поскольку отцу было не особо возюкаться с косой – все-таки калека. Макару приходилось вкалывать за двоих. Ненаглядно, конечно, не выпячивая грудь колесом, а исподволь со скромной деликатностью. Но мужики не без глаз. Они все подмечали и с не меньшей деликатностью помалкивали, принимая старания Макара, как должное. Правда, отец ни в какую не хотел выглядеть дармоедом, а уж тем более мириться со своим увечьем. Он с еще большим азартом орудовал косой, кочевряжась и натужено сопя, но особого проку от его стараний по-прежнему не было: трава оставалась почти наполовину нескошенной, а валки, естественно, тощими, как изголодавшиеся в сушняк черви. Сказывался еще и возраст как-никак, а далеко за пятый десяток перевалило. Наклепав семь дочерей, которых расхватали молодчики по своим семьям, отец остался с младшим отпрыском Макаром да самой старшей из дочерей – Клавдией. Никто не удосужился взять ее в жены. И как только девка ни невестилась, справляя богатое придание, но оно так при ней и осталось. А Клава со временем превратилась в яловую коровенку, ни разу не разродившуюся потомством. При своей душевной щедрости девица не отличалась красивым обличием, что, естественно, отпугивало женихов. А тут еще Всевышний наградил силушкой немереной, как и последыша Макара. Очевидно, и на ней сказались дедовские семенники. Но одно дело мужицкая мощь и сила, а тут баба, что твой мерин... Вот этого скорей всего и побаивались сельские холостяки и всячески открещивались от Клавдии: взяв в жены, они боялись оказаться у нее по пятой.
Смирившись с участью старой девы, Клавдия не особо тужила, а спокойно и с достоинством несла свой крест, отдавая безвозмездно душевную теплоту и заботу братику и родителям, которых беспрекословно слушалась. Именно послушание и почитание являлось главенствующими чертами характера Клавдии. И жаль, что женихи не сумели разглядеть, а значит, оценить этого.
Мужики домой не наведывались, стремясь к тому, чтобы поскорей управиться с покосом. А поэтому родные приносили еду прямо сюда. Макару с отцом – Клавдия, а соседу Корнюхину – дочь Дарья, об истинном существовании которой Макар узнал в первый ее приход. А до этого соплюху пархатую с вечно растрепанными волосами цвета рыжей соломы он не то, чтобы замечал, а даже, если б и захотел, мимо прошел. А тут...
Когда Дарья вместе с Клавдией вышла из прилеска, на Макара почему-то снизошла Божья благодать. И он онемел, будто кем-то пришибленный из-за угла добрым батогом. Рядом с могучей сестрой невообразимым херувимчиком витало воздушное существо, заставившее его даже открыть хлебало от удивления. А когда Макар прозрел, то еще долго и очарованно глядел на писаную красавицу оказавшуюся почему-то дочерью скупердяя Корнюхина, а не Царевной из тридесятого государства и того же царства. Эти онемения и прозрения были долгими. Во всяком случае, до тех пор, пока Дарья не оценила его внимание к своей персоне, а оценив, тут же зарделась краской и смущенно принялась поправлять подол сарафана. Этот факт сразу же был подмечен и остальными, но огласки ни какой не получил, потому что не принято, и все занялись приготовлением обеда. На широкий рушничок женщины стали выкладывать нехитростные продукты, изредка переговариваясь с родителями. Все речи сводились к одному: что нового дома, а заодно и на деревни. Не приключилось ли пожара и не утонул ли кто-нибудь из детворы на реке? Женщины ответствовали, мол, Бог миловал, ничего такого не произошло – все живы и здоровы, чего, мол, и вам желают.
Макар то ли от стеснения, напавшего вдруг на него, то ли еще отчего, отмалчивался, бросая в роде бы как случайные взгляды на Дарью, руки которой проворно шныряли по рушнику, подкладывая мужикам продукты. Поглядывать на Макара ей не хотелось, а может она только делала вид. Возможно, это желание и было, но девушка не собиралась лишний раз выдавать его принародно, а поэтому придерживала тайничок при себе.
Обед подходил к концу, когда Макар и Дарья одновременно потянулись за одним кусочком хлеба. Их руки непроизвольно наткнулись в движении и тут же отпрянули, будто обожженные, и молодые даже подскочили на ноги. У Дарьи оказался этот подскок настолько стремительным, что она ненароком выбила из отцовских рук раскуренную самокрутку, от которой в разные стороны рассыпались искры. Дядя Володя тоже вскочил на ноги и сердито накинулся на дочь:
– Ты, что ж, Дарья совсем ополоумела?.. Скачешь, что коза... Табак таперча и без того на вес золота, а ты...
Девушка виновато отвернула голову, как бы прячась за косынку. А потом улыбнулась и, как ни в чем, ни бывала, принялась поправлять ворот отцовской рубахи.
– Ладно, чего уж! – смирился Корнюхин, высказываясь отходчиво: – Перебьюсь пока без курева – все одно вредит здоровью. Я так балакаю, дочь?
Дарья не успела ответить, потому что к ним подошел Макар.
– Отведай нашего табачку, дядь Володь! – и протянул отцовский кисет. – Батя сказывает – ядреный, до костей пробивает...
– Спасибо, Макар, спасибо и на этом, – молвил Корнюхин и потянулся к кисету.
Дарья, потоптавшись на месте и оглянувшись на Клаву, которая о чем-то беседовала с отцом, позвала ее. Но та ничего не ответила, продолжая с покорным вниманием слушать родительские наставления. Скорей всего разговор шел о дворовых хозяйственных проблемах. Так думал Макар, не решаясь влазить к ним, по-прежнему находясь под очарованием Дарьи. А ей, тушующейся все больше и больше, не терпелось уйти с глаз долой, но больше от Макара, взор которого пробирал до самых поджилок.
– Клавдия, пошли уж, – в который раз окликнула она соседку и даже потянула ее за кофту, приговаривая. – Загостились мы тут...
– Отстань, девка! – резко отмахнулась женщина, но и этого движения было достаточно, чтобы девица отлетела шага на три, опрокинувшись навзничь. Ее ноги сами собой взбрызнулись ввысь, а задравшийся сарафан обнажил стройные бедра.
В глаза Макара брызнула и разлилась в них такая кипень молочного отлива, что бедный малый чуть не опупел до потери пульса, но тут же, опомнившись, в один мах подхватил девушку, словно былину, и поставил на ноги. Он пожирал глазами теперь уже приоткрытую грудь через расстегнутый при падении сарафан, грудь – не меньше молочно-восковой спелости ромашек и кашки в самом пике их цветения.
Отцы похохатывали, дымя самокрутками. Они были довольны, получив на послеобеденную закуску такую вот потеху.
Клавдия то и дело извинялась перед Дарьей, вымаливая у той прощения, дескать, не со зла она, а дьявол попутал, и она не рассчитала силушку. Девушка смущенно кивала головой, во всем соглашаясь с соседкой.
Ну, а Макар как стоял в раскоряку, так и продолжал стоять, взирая на женщин, собирающих в рушники остатки обеда.
– Рот-то прикрыл бы, Макарушка, – с неожиданной веселостью устыдила парня Дарья. – А то не ровен час, воробушка проглотишь. – И вместе с Клавдией закатилась в смехе, стреляя искорками своих чуть раскосых глаз, ставших теперь для Макара родными и самыми близкими.
– Ишь, каким манером она его, – без конца тыча в бок соседа, похихикивал отец. – А с виду не скажешь: больно скромная... А тут, прямо, палец не клади – откусит!.. А, Володь?
И Корнюхин вынужден был поддакнуть, правда, сторожко, с натугой. Потому что в своих планах имел иные планы на дочь. Ему совсем не с руки было родниться с Александром Савочкиным, едва сводившим концы с концами в своем хозяйстве. Хотя, чего уж там, Макар был парнем видным, если не первым на селе. Но Корнюхину больше подходил Никишка. Тот самый Никишка, который верховодил колхозной молодежью и которому, возможно, в скором времени придется возглавит этот самый колхоз.
«А что, чем черт не шутит? – не раз и ни два подумывал дядька Володька про комсомольского вожака. – А ежели так, – размышлял он далее, – то лучшего жениха Дарье и не надо. Будущий зять и его, Корнюхина, не оставит в беде, случись что... Ну, а про Дарью и говорить-то него. Он будет любить и холить ее, словом, в сыре-масле катать... Правда, дочь не очень-то привечает Никишку, но время еще есть, и оно по-настоящему раскроет девичьи очи на возможности будущего мужа. А пока пусть учится и заканчивает семилетку, а там – дело будет видно... Время – оно все расставит по своим местам и определит, что к чему...» – С такими вот мыслями облукивал дядька Володька, пока Савочкин тыкал его в бок, похихикивая.

* * *
С того самого памятного сенокосного дня началась настоящая душевная мука у Макара окрестившего себя «дубиной стоеросовой». За что бы он теперь ни принимался и какими бы мыслями ни занимал башку, все одно эти мысли ласточками вились вокруг образа Дарьи... В глазах постоянно маячили ее спелые молочной белизны бедра и грудь, от которых не было никакого спасу, а сны вовсе изводили парня, они доняли и доконали окончательно. И что ни сон, то обязательно Дарья манящая раскосыми глазами. И Макар, падая, тонул в них, будто в омуте, замирая в сладчайшей истоме, а проснувшись, с испугом обнаруживал в трусах подсохшую, чуть ли ни в горсть, сперму, прозванную в народе малофейкой.
Все чаще и чаще стал Макар подкрадываться к плетню и подглядывать за соседским двором, чтобы лишний раз полюбоваться зазнобой: а вдруг догадается да и бросит раскосый взгляд на подстерегающего ее Макара. Понятное дело: у него теплилась надежда на что-то определенное, а определенным, по его мнению, были любовь и ласка. Так ему приходилось рассуждать, но рассуждать про себя, потому что держал марку мужской стойкости, хотя его душа безмерно истомилась и истосковалась...
Как ни странно, но макаровские бдения не пропали даром.
Каждое утро Дарья вместе с матерью управлялась по хозяйству и легким перышком носилась по двору, подкармливая птицу. А однажды она вдруг замерла на полушаге, озабоченная тем, что за ней кто-то исподтишка наблюдает и магнитом притягивает к себе. Ее сердце мгновенно затрепетало, и Дарья оглянулась на соседский двор, приметила там Макара, душа которого сразу возликовала, обретая свободу действия. Он осторожно поманил девушку, которая опрометью кинулась к плетню и тут же услышала сдавленный да к тому же еще и взволнованный шепот парня?
– Сегодня... Слышишь, сегодня... Прямо после вечерней дойке приходи на гумно. Там подле грушенки дикарки буду тебя ждать!
– Поняла! – чуть ли не вскрикнула Дарья и слегка навалилась на плетень, потому что в эту минуту ослабли ноги и перестали слушаться. – Только недолго, а то папаша всю изведет!..
– Не боись! – И Макар почему-то сжал кулаки. – Не изведет... Все будет по-людски и по-доброму.
Он еще что-то хотел добавить, что-нибудь ученое, но этих ученостей Макар не знал, а поэтому, скрипнув зубами от беспомощности, подхватил ведро с месивом, быстро побежал к сараю, где изголодавшиеся свиньи горлопанили на весь двор.
Их первое свидание Макар запомнил навсегда до малейших подробностей. Его тогда волновало все. И не только соловьиные трели, на которые он почти никогда не обращал внимания, но и звезды, по-летнему бледноватые и подмигивающие без конца, казалось, они расположены к нему и безоговорочные с его действиями.
Дарья пришла, когда малый был на последнем издыхании, подогретый предстоящими грезами любви. Ему хотелось сразу же облапить девичьи плечи и мять их до полного возбухания плоти, как это делала Клавдия с тестом, чтобы оно пышней подходило в деже.
Но когда Дарья, будто ночная бабочка, почти невесомо встрепенулась рядом, Макар опять, как и в тот раз на покосе, замер в столбняке, не решаясь на какие-либо поступки.
И тут, как в «палочках выручалочках» ему на помощь пришла сама Дарья. Она вплотную приблизилась к пареньку и горячо шепнула:
– Положи руки мне на плечи... Клади, клади не бойся, – ласково подгоняла она его. – Я до сих пор помню их добрую силу, когда ты меня, как перышко подхватил тогда, на пороге – аж дух захватило!
Макар, не мешкая, тут же исполнил ее волю и проделал то, что она просила, и с хрипотцой в горле выдавил:
– Так носить тебя я готов всю жизнь! И даже больше... Ты захоти, захоти!
– Прямо уж – и всю жизнь! – притворно пропела Дарья.
– А ты захоти, – продолжал подзуживать Макар.
– Ты хочешь, да?.. Хочешь? – придыхая, с такой располагающей нежностью проворковала она, что Макар, не мешкая, прильнул к ее губам. А жадность, с которой он это проделал, была сродни грудничкам, истосковавшимся по материнским соскам.
Но и девушка, ни в чем не уступала малому по силе своих страстей. Прильнув друг к другу, они замерли в поцелуе, и мир померк для них, его не стало... И как только дядька Володька не орал и не блажил на весь двор и даже улицу – докликаться дочь он так и не смог. Это длилось пять, а может, и все десять минут. Но молодые не то, чтобы слышали его ор, они вообще забыли о чьем-либо существовании теперь... С этого часа они навсегда повязали свои жизни и перестали принадлежать кому-нибудь.
А потом, когда улеглись страсти-мордасти, они еще долго, обнявшись, сидели подле грушенки дикарки, обсуждая будущее житье-бытье... А расставались, когда полночная луна после дневного застоя ошалело лупоглазила на них, изредка скрываясь за легкими пеленами.
Шальными и опьяненными они разошлись по домам, чтобы в скором времени сыграть свадьбу.
Но, как говорится в сказке, «скоро время тянется, да нескоро дело делается». Так и тут. Время шло, а проку никакого. Свадьба оттягивалась. И оттягивалась много раз. И причиной всему был Корнюхин. Ну не хотел он этого застолья, не желал и все тут! А потому всякий раз находил веские причины, не дозволяющие ему пойти на такое разорение, как свадьба. Он так прилюдно и говорил: «Помилуйте, народ добрый, и поймите меня... Не такой я буржуй, чтоб на всякое там безделье деньгами швыряться... Или сорить ими... Нетути их у меня, и, отродясь, не было!.. А тады звиняйте и не обсудите!» Но «народ добрый» и не думал его обсуждать, зная, где «собака» зарыта, потому что «собакой» той был Никишка, на которого Корнюхин возлагал все надежды и который должен был в скорости возвратиться из области и, по всем прикидкам, возглавить колхоз. Знали люди и про то, какими непримиримыми соперниками были парни до отъезда Никишка. Обо всем знали, но помалкивали, выражая тем самым сочувствие Савочкиным, в особенности Макару. А он? Он с дикой ненавистью поглядывал на дядьку Володю, порываясь то и дело поговорить с ним по «душам». И поговорил бы, если б не Дарья... Она и только она легко уговаривала Макара, и всякий раз обуздывала его нрав, не позволяя парню проявлять никакого попустительства по отношении к отцу.
Но в конце концов и у Дарьи закончилось терпенье. А когда она окончательно поняла, куда клонит он и тянет со свадьбой, то круто и со свойственной горячностью рубанула:
– Значит так, папаша... Ежели ты нынче по осени не оженишь меня с Макаром, тогда прощай навеки!.. Уйду даже без твоего благословления. И не пытайся найти меня... А с Никишкой сам нюхайся!
Корнюхин промолчал, изводясь извечным вопросом «что делать и как быть?», но ненадолго, потому что к этому времени поспел и Никишка. И поспел не один, а с городской кралей, положив тем самым конец всем возникшим страстям и пересудам.
Смирившись с таким оборотом событий, соседи Корнюхины и Савочкины, особо не докучая друг другу, принялись готовиться к свадебным торжествам. А чтоб этой свадьбе было вольготней и широтой просторней, Макар в одночасье разорил плетень до последней прогнившей хворостины и двор стал единым.
Как и предполагалось, молодые прямо-таки светились от переполнившего их счастья. Правда, Дарья носила свою радость скрыто, со спокойной сдержанностью, но все одно кипучая сила огня нет-нет, да давала о себе знать, полыхая из ее раскосых глаз.
Макар же просто ополоумел. Его веселости не было границ, влюбленный в свою работу да и старенький ХТЗ, малый, и без того ходивший в передовиках и слывший одним из первых механизатором на селе, теперь готов был в единственном числе перепахать, пересеять и убрать все поля родного колхоза.
Обратив внимание на беспросветную работу брата, Клавдия как-то сказала, вернее, поделилась соображениями своего, правда, далеко не практичного ума, но все-таки...
– Ты че, братец?.. Совсем с ума спятил?.. Разве можно так дневать и ночевать у черта на куличках?..
– Не понял... – устало отозвался брат. – Причем тут черт?
– А притом! – завелась сестра. – Тебе, что ж, мало тех грамот, которыми я заместо шпалер облепила всю горницу и за кухню принялась?.. За какой шиш ты упираешься и пуп надрываешь?.. Твое начальство много тебе помогло, хоть бы одной копейкой?.. У нас скоро потолок вместе с крышей рухнет, а они хоть бы какой горбылек подкинули... Так что, угомонись!.. А лучше спустись на нашу грешную землю и поболе времени отпусти Дарьюшке... А то придет время, а оно вот-вот настанет, а ты...
– Что, я? – вскинулся Макар.
– А то, – отчеканила Дарья, – что не тпру, ни хну, ни кукареку – вот что!.. – И добавила: – Проснись, передовик!
И Макар проснулся, уяснив самую суть сестринских наставлений. Он в последний раз окинул взглядом настенную макулатуру в виде почетных грамот и разных дипломов с портретами вождей революции, сплюнул и вышел из хаты, чуть не зацепив носом одну из тесовых подпорок...
А Никишка, обустроившись с городской женой, с нетерпением поджидал назначения на председательскую должность. Но в райкоме что-то молчали. И тогда, чтобы лишний раз напомнить о себе, решил проявить инициативу в духе того времени.
Вместе с комсомольскими активистами он разработал план по открытию увеселительного клубного заведения ни где-нибудь в заброшенном сарае, а в церкви, которая была заколочена с 20-х годов. Эта новость облетела в один миг всю деревню. И православный люд, в основном старики и женщины с малолетними детьми, ринулись на защиту своей кровной обители, пусть не действующей, но единственно ценной для них в этой жизни.
Народ обступил все подходы к храму и ни в какую не желал подпускать антихристово племя... Силы, скажем прямо, были неравны. Не могли старики и пожилые женщины да еще с детьми на руках, противостоять физической мощи оголтелой своре активистов. Дарья тоже принимала участие в данном конфликте и поддерживала сторону верующих людей. А когда поняла, что ей и остальным не справиться с рьяно наступающими комсомольцами, кинулась в поле, где шла посевная, за подмогой. И в первую очередь к Макару.
Тот выслушал сбивчивый рассказ невесты. Потом неспеша отцепил сеялку и, бросив пару фраз помощникам, рванул вместе с Дарьей в село. И прибыли они туда вовремя, потому что активисты уже подступили к главному входу храма. Тут-то их и застал Макар
Оглушительно тарахтя двигуном, он вписался в самую гущу комсомолят и быстро разметал их. Потом же лихо развернул трактор на сто восемьдесят градусов и, перекрыв подход к церкви, спрыгнул на землю.
– А ну-ка, горлопаны, – обратился к ним парень, – покаж бумагу на разрешение ваших непотребностей... Давай, гони, гони бумагу!
И тут же толпа подхватила:
– Вот именно: кажите бумагу! Кажите!.. Не Христи, проклятые!
А один из старичков Федор Махнов, потрясая сухоньким кулачком, кинулся прямо на Никишку:
– А ты, бесов сын, чего хоронишься?.. Куда зайцем в кусты ныряешь?.. А ну-ка, бабы, тащите его на свет Божий! Тащите ентова не Христа!
Незадачливый будущий председатель действительно хотел умыкнуть, но посрамленный дедом Федором, сам выдвинулся из активистского гурта и крикнул:
– Бумаги у нас нет!.. Но не нынче, так завтра придет циркуляр...
– Это все, что ты приволок с курсов? – подала голос какая-то женщина из толпы. – Не многому же ты там научился...
Но Никишка, не обращая внимания на это замечание и смех односельчан, продолжил:
– Вот я и говорю: не нынче, так завтра придет циркуляр, и мы все равно откроем наш клуб!
– Откроем! Все равно откроем! – враз подхватила активистская поросль слова вожака. – Даешь клуб!.. Клуб даешь! – неистовствовала она ором. Но вдруг притихла, потому что никто им не прекословил и никаких деяний не проявлял. Люди просто стояли и улыбались, будто пред ними разыгрывалось какое-то скоморошество. Потом это молчание переросло во враждебность, особенно, по отношению к Никишке, который воспользовавшись повисшей паузой, тихо прошипел в сторону Макара:
– Гляди, паря, можешь и до свадьбы не дожить!
Макар смерил его «вершковый» рост и, улыбнувшись, ответил:
– Да я те одной соплей перешибу... А то и щелчком. – И уже более серьезно добавил: – предупреди своих муделей, чтоб ни ногой к церкви. Ясно?
– Куда уж ясней! – нехотя отозвался Никишка и скосил глаза на пудовые кулаки парня. Потом, как бы напоследок сказал: – Я те тоже предупредил... И запомни: ни соплей, ни щелчком мне мараться об тебя не светит... А убью я те словом! Пакеда...
Каким-то замогильным смрадом потянуло от брошенной Никишкой фразы. Но Макар тут же выбросил ее из головы, а вскоре, поцеловав Дарью, отправился на своем ХТЗ в поле зарабатывать очередную грамоту.
* * *
Свадьбу справили, как и замышлялось, по осени. Сыграли скромно. Без особого многолюдья и каких-либо выкрутас, в роде, мордобоев. За столом, помимо родителей с одной и другой стороны, восседали родственники, опять же с одной и другой стороны. Были, правда, еще и друзья-товарищи Макара, а так же Дарьины подружки.
Да, вот еще что. При подведении итогов по уборки урожая, Макар опять-таки вышел в передовики. Но на этот раз районное начальство наконец-то расщедрилось по всем правилам. Вместо грамоты с дипломом оно выдало ордер на приобретения трех кубов леса. А колхоз на таких радостях откомандировал в распоряжение Савочкиных аж трех плотников, которые к свадебным торжествам починили хату.
Так что молодые, сидя голубками за свадебным столом, прямо светились от счастья, вдыхая ароматы свежего теса, аккуратно подогнанного на потолке. Любо-дорого было на них смотреть. Правда, находились и тут завистливые глаза. Но жениху и невесте было не до этих глаз. «Пусть их!» – отмахивалась по себя Дарья и еще сильней льнула к Макару, как в отместку завистникам, которые, если уж разобраться, и завидовали-то беззубо, а по традиции, придуманной кем-то давным-давно.
А между тем...
– Горько!.. Горько!.. – лужеными глотками орали мужики.
– Горько!.. Горько... – подвывали им бабы.
Первая брачная ночь прошла в любовном угаре и при таких утехах, от которых поутру до стыдобушки не смотрелось в глаза, а вспоминать словесно – тем более! Это по первости... А потом по обвыклись, да так разговорились, что необузданным страстям не хватало ни конца, ни края. Вот так-то хмелели молодые не только весь медовый месяц, но прихватили еще пару или даже тройку таких же месяцев.
А через какое-то время родился и ребеночек. Сын. Первенец... Господи, какое счастье!.. Решили назвать Юрием, что в периоде с греческого означало – землепашец. А по церковному – Георгий Победоносец. И те и другие сведения про имя где-то почерпнула Дарья и настояла, чтобы только так и не иначе окрестили сына... А как же Макар? Да никак... Он все время без паузно хмелел и улыбался: ну как же? Сын, жена – все рядом, протяни руку – вот они!.. А что назвали непривычным именем, пускай... Пускай будет землепашцем, раз Дарья захотела, ей видней, и она умная... Да и потом: кем же сыну быть еще, если не земледельцем?.. А вырастит, пускай решает, куда идти: либо по отцовской меже, чтобы вместе чернозем поднимать, либо... Все равно Макар был безмерно счастлив. И глубокая доброта переполняла его душу. Этой доброте было тесно в груди, и она хлестала через край, одаривая любовью не только Дарью, которую поддерживал и, которой доверялся, но и весь окружающий его люд...
Кровопролитная война пришла в их отремонтированную и слегка располневшую семью нежданно-негаданно. Точно так же нагрянула и на страну, которая только-только принялась налаживать и обустраивать социалистическую жизнь, придуманную марксистами-ленинцами и теоретически разработанную ими... Впрочем, не о том речь, потому что она будет касаться в основном Макара и его семьи. А эти люди восприняли войну, как страшный мор или, как самое ужасное из всех погибелей существующих на миру.
Отец, переживший первую империалистическую и познавший в ней, что к чему всплакнул вместе с матерью. Клавдия, не сдержавшись, присоединилась к ним. А про Дарью и говорить-то нечего. Она, приткнувшись к семейному хору вместе с грудничком забозлала так, что сразу вырвалась в солистки. Хотя до конца и не осознавала трагичности военных передряг, которые ждут мужа и которые ему предстоит испытать. А виновник этого многоголосья все еще продолжал пребывать в хмельном семейном счастье. По душевной наивности и отсутствию всякого практического опыта ему казалось, что война продлиться недолго и всем ее заморочкам придет полный аллюр. Так он думал, получая благословение отца-матери. И даже когда прощался с грушенкой дикаркой покрытой мощной, как облако кроной – свидетельницы его большой любви к Дарье... Последним, к кому он прильнул с особой и неповторимой лаской был сын... Он еще и еще раз поцеловал его и, наверно, в запале скребанул небритой щекой нежную кожицу ребенка, отчего тот собрался было заплакать, но передумал, дернув отца за ус.

Читать далее

Александров Ю. Не в фокусе: Сборник выдуманных и невыдуманных рассказов. – Севастополь:  «Дельта», 2014. – 252 с.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.