Клуб книгоиздателей и полиграфистов Севастополя

http://lytera.ru/

Наши авторы

Александр ФЕДОСЕЕВ

Александр Федосеев

Александр Федосеев родился в 1957 году в Тульской области. Окончил техническое училище, получив ...

Читать далее

Нина ОРЛОВА

нина орлова2015_

Поэт и музыкант Нина Орлова живет в Новосибирске. Она пишет стихи и песни, ...

Читать далее

Издать книгу

Пожелания заказчика всегда сводятся к трем словам: быстро, дешево, хорошо. Исполнитель же настаивает: одно слово - всегда лишнее. В любом варианте. Читать далее...

Книга: шаг за шагом

Профессиональные рекомендации и советы от авторитетного издателя, раскрывающие множество тонкостей и нюансов процесса создания книги, окажут неоценимую помощь как начинающим, так и уже опытным авторам. Читать далее...

О проекте

Наш клуб – это содружество издателей и полиграфистов, которые уже многие годы в профессиональной кооперации работают в Севастополе. Теперь мы решили еще более скоординировать свою работу. Зачем и кому это нужно? Читать далее...

ВВЕРХ

Юрий АЛЕКСАНДРОВ. Последний кулак-3

Ю.Александров. Последний кулак. Повесть. Ч.3.

Читать часть 2
Прошло какое-то время. Приближался день рождения. В суете к предстоящему празднику Макар совсем позабыл о Грэт и ее предпосылках, мол, жди меня с папой.
Как же он удивился, когда накануне «аменин», возвращаясь с работы на обед, парень увидел хозяйский автомобиль, а рядом с ним дядю Ваню с дочерью по имени Грэ-т-хен!
– Гляди, папа, – закричала она. – Гризли выезжает из леса и направляется в свое логово!
– Зачем ты так? – одернул хозяин дочь. – Твое сравнение никуда не годится... Макар далеко не гризли... А если хочешь знать, то он очень интересный молодой человек... И даже статен, и даже красив по своему!
И тут на Грэт нашла какая-то чуждая невидаль. Она резко повернулась к отцу и принялась ударять маленькими кулаченками по его широкой груди, все время приговаривая:
– Нет, гризли!.. Нет, гризли! – чуть не плача вопила она, а отец смеялся во все горло и шутливо уклонялся от ее ударов.
– Яволь!.. Гут, гут!.. Пусть будет – гризли! – наконец смирился он и шутливо поднял руки, обратившись к подъехавшему Макару: – Ты не будешь в обиде, если она станет называть тебя «гризли», что означает «медведь»?
– Конечно, нет, – широко улыбаясь, ответил Макар. – Ее право, – и с закавыкой добавил: – Пусть хоть горшком обзовет, лишь бы в печь не сунула...
– Как, в печь?.. Как это? – с недоумением уставилась она сперва на Макара, а потом на отца.
– А ты подумай! – пожурил ее дядя Ваня. – А то больно распоясалась...
Он оставил ее и, увлекая Макара в сторону, принялся расспрашивать про хозяйственные дела на фермах. Макар докладывал обо всем обстоятельно, со знанием дела, как говорится, обсасывая каждый производственный вопрос, если он требовал к себе внимания. Мужики тут же решали эти вопросы, чтобы не возникало никаких проблем с техникой и запасными частями к ней.
Неожиданно дядя Ваня наклонился к Макару и почти по-родственному произнес:
– Одна она у меня осталась. И я сильно к ней привязан... А поэтому иду у нее на поводу... Конечно в разумных приделах. Ты уж прости, – и, еще больше наклонившись, горячо зашептал: – Ей вдруг приспичило – раз «Стрелец», то должен отличаться меткостью при поражении цели...
И опять у парня нахлынули воспоминания того боя.
– Я уже ей говорил, – не сдержав себя, вспылил Макар, – что никогда не бил из оружия...
– А ты попробуй! – уважительно к Макару настаивал Иоганн Юльевич. – Попробуй!..
Узник взял себя в руки и согласился с большой натугой, больше для него – дяди Вани, чем для взбалмошной девчонки.
– А где устроим стрельбище?.. Здесь, что ли?
– Нет, нет... – засуетился хозяин и, подбежав к машине, распахнул дверцу... – Мы поедим в рощицу. Она тут не далеко. Садись в машину... И ты, Грэта, влезай... Чего медлишь? И насупилась чего?.. Поехали уже...
Подобравшись к роще, все вышли из машины. Потом хозяин зарядил ружье и протянул Макару, объясняя при этом – точь-в-точь, как на учебном плацу. Ружье немногим отличалось от винтовки, но принцип был один – убивать!
Определив цель, а ей оказались грибы-поганки, маячившие на пеньке и чем-то напоминавшие фашистских одуванчиков, парень прицелился и выстрелил.
– Попал!.. Попал!.. – тут же захлопала в ладоши Грэт. – С первого выстрела попал, прямо чудо! – не переставала радоваться она. И тут кинулась с поцелуями к отцу. И даже жесткая от щетины щека «Стрельца» тоже удостоилась легкого девичьего чмоканья.
А на Макара напала какая-то необъяснимая одержимость: он продолжал стрелять и стрелять. Палил и бил из ружья по всем целям, на которые указывала Грэт. И ни разу не промазал, заставляя девушку снова и снова восторгаться его стрельбой.
И уж потом, когда Грэт бродила по осенней рощицы, разглядывая пораженные цели, парень отвел дядю Ваню в сторону и рассказал про свои соображения, касающиеся хозяйского сына.
– Брось! – сразу же отверг тот сомнительные предположения Макара. – Не переживай, не надо. – И с привычной грустью в глазах продолжил: – Мой сын погиб в самом начале войны... При штурме Брестской крепости. – И отвел взгляд в сторону дочери. Потом, на секунду задумавшись, тряхнул головой и решительно сказал, протягивая ружье: – Я дарю его тебе... И от сына тоже... Это ружье было прихотью мальчика...

* * *
Подходили к концу военные годы. Ничего существенного не произошло в жизни нашего узника. Он по-прежнему трудился, не покладая рук, с душевным упоением, радуясь про себя тому, что фашисты терпят поражение, отступают и что, возможно, он скоро простится с покровителем и отбудет домой... Правда, иногда его посещала одна припротивнейшая мыслишка, дескать, с какими глазами он заявится к родным и как будет смотреть на тех, кто воевал и теперь гордится наградами. Макар думал об этом и не находил ответа. В конце концов, он всякий раз отмахивался, повторяя одну и ту же фразу на все случаи жизни: «А-а, что будет, то будет!»
Неудачи захватчиков на фронте отразились и на немецких рабочих. Та приветливость, с которой они относились к парню, сменилась равнодушием и даже враждебностью, будто этот русский виноват во всех прегрешениях, связанных с поражением их доблестных солдат на войне. Все чаще и чаще Макар подмечал косые взгляды немчуры. А однажды после бурного толковища с хозяином, они собрали свои манатки и дали деру неизвестно куда.
Парень понимал состояния хозяина, оставшегося без рабочих рук. Понимал он и то, что именно явилось причиной у беглецов, а поэтому без лишних разговоров и, делая вид, что ничего особого не случилось, взвалил на плечи и их обязанности. А чтобы не волновать дядю Ваню, не особо показывал усталость, которая все-таки чувствовалась даже в таком молодом и сильном теле.
А время шло. Красная Армия уже находилась на подступах к Берлину. Гитлеру перестали верить даже самые преданные соратники по партии. А все его авантюрные обещания сводились к нулю. Понял это и дядя Ваня. Он по скорому, разными правдами и неправдами, распродал все, что мог, и теперь собирался вложить деньги в какой-то там банк. А для этого должен был на днях отправиться вместе с женой к представительству этого банка.
Переселившись на житье в хозяйский дом и оставшись единственным трудягой, Макар с утра до ночи пропадал на подворье, чтобы не только накормить и напоить какую-то живность, но и ухаживать за ней, поэтому одних рук не хватало, а других не откуда было взять.
Дядя Ваня с женой постоянно отлучались из дома по каким-то только им известным делам. А Грэт...
Однажды она появилась на дворе не как обычно – к полудню, а по утрянке, почти одновременно с Макаром. Засучив рукава грубошерстной кофты, она принялась за физическую работу, разумеется, с молчаливого согласия узника. Теперь перед ним предстал совсем иной человек – не капризный и эгоистичный, а вполне нормальная серьезная женщина, в глазах которой он неожиданно узрел отцовскую грусть.
Постоянно находясь на глазах Грэт и проявляя к ней братское внимание и заботу, Макар не заметил, да, наверно, и не хотел замечать, что такие отношения могут вызывать у юной девушки иные чувства, которые она всячески пыталась скрыть. Но как бы ни ухитрялась этого делать, все равно ее любовные проявления давали о себе знать и с безудержным порывом иногда выливались наружу, несмотря на контроль с ее стороны.
Грохот войны добрался и до их мест. Почти каждый день над поместьем пролетали американские бомбардировщики, чтобы сбросить где-то на востоке смертоносный груз.
Ожидалось, что в скором времени и сюда начнут падать бомбы. Именно это и произошло ровно через пять дней...
Накануне ожидаемого налета хозяин с женой в очередной раз отправился в город, предположительно на пару дней. По его словам, ему остались утрясти какие-то мелочевки по оформлению документов, связанных с денежными вкладами.
Налет американской авиации случился поздним вечером, когда Макар и Грэт, завершив ужин, отправились спать... Тут-то и началось!
Макар, было уже заснувший, очнулся от страшнейшего воя падающих бомб и последовавших взрывов, от которых посыпались стекла в доме и загрохотала черепичная крыша. А сам дом слегка пошатнулся, но все-таки устоял.
Макар вскочил с постели, чтобы узнать, что с Грэт, но, к счастью, с ней ничего не случилось. Она оказалось живой и здоровой, появившись в его комнате. Девушка выглядела ужасно испуганной – с бледным лицом и дрожащими от страха губами.
Кутаясь все ту же грубошерстную кофту, она попыталась что-то произнести, но не успела: очередные взрывы, снова потрясли дом, швырнув Грэт прямо на Макара, и он, подхватив ее на руки, метнулся к глубокому бетонированному подвалу. Здесь было вполне безопасно и намного уютней, чем наверху, где продолжалась бомбежка американских самолетов.
Девушка все еще находилась на руках у Макара,  даже когда он присел на оттоманку. Она беззвучно плакала, прижавшись к парню, который пытался, как мог, утешить ее.
– Сколько раз говорила отцу, – неожиданно прошептала она с упрямой горячностью, – чтобы он раньше решил вопрос с проклятыми деньгами, а он все тянул, тянул... И дотянулся...
– Грэт, не осуждай отца, – сказал Макар, нежно проводя широкой ладонью по ее голове... – Ему и так туго приходится...
– А мне? – И она резко подхватилась с колен Макара. – А мне каково?.. Или, как это... Не ту-го, да?.. Не туго! – И, уткнув голову в колени парня, окончательно расплакалась, приговаривая: – Макар, милый, если папа и мама умрут, ты... не покинешь меня... Правда, ведь, не покинешь? Скажи, майн Гот! – и снова оказалась у него на коленях.
– Что, что ты? – уже не то чтобы по-братски, но еще с какими-то до конца неосознанными чувствами, пытался парень успокоить ее и защитить от любой напасти. – Не плачь!.. Только, ради Бога, не плачь... Вот увидишь, скоро все кончится и будет тишина, вот увидишь!..
И тут Грэт, прильнув всем телом к нему, взахлеб пролепетала:
– Макарушка, родной, сохрани и убереги меня!.. И увези далеко-далеко... Я так люблю тебя!.. Так люблю!.. Думала, спрячу и никому-никому не позволю узнать мою тайну, – все шептала она и шептала, целуя, нет, скорей, обцеловывая не только лицо его, но и обнаженную от пижамной накидки грудь.
Макар слабо сопротивлялся, но, тем не менее, только сейчас ощутил такой прилив дремавшей в нем плоти, что не было никакой возможности остановить ее!.. А заодно, остановить и природный инстинкт, овладевший им с необычайной силой.
– Не надо, Грэт, – сделал он очередную попытку, чтоб уйти от соблазна и как-то оправдаться перед собой. – Я не могу обидеть тебя... Не могу обмануть, поверь!.. У меня есть жена, сын... Не надо этого!
Но девушка уже срывала с него пижамные штаны, лихорадочно приговаривая:
– Нет, надо!.. Ты это понимаешь – надо!.. Я люблю тебя! И никто не запретит мне это сделать, даже майн Гот! – Она перешла на немецкий говор, потом снова на русский: – Никто, слышишь, никто не запретит мне – ни твоя жена, ни твой сын... Понимаешь, если мы погибнем, а я так и не узнаю, что это такое...
А потом произошло то, что должно было случиться намного раньше. Просто тогда не было удобной возможности, а теперь она появилась во всей первозданной красоте... И два молодых тела упивались ею вопреки тем условностям, которые придумали люди, ставившие различные рогатки свободной любви.
Вскоре приехал Иоганн Юльевич с женой, имя которой Макар так и не запомнил. Оно было слишком длинным и таким картавым, что слегка заикающейся парень, как не пытался его выговорить, оно так и не поддалось тогда еще узнику фашистского лагеря... Тогда, но не сейчас, когда все основы третьего рейха бесповоротно рухнули.
Дядя Ваня с радостью сообщил, что операция с деньгами завершилась. А насколько удачной, так об этом ему сообщил клерк из швейцарского банка.
Делясь своими новостями, хозяин то и дело поглядывал на молодых людей, отдавая большее предпочтение Макару, пытаясь, хоть что-то тайное прочесть в его глазах, но у него ничего не получалось: парень оказался крепким орешком, чтобы расколоться за «здорово живешь». К тому же он догадывался о главной цели хозяина по отношению к нему. Просто дяде Ване очень хотелось, чтобы этот прекрасный во всех отношениях человек навсегда остался с ним и, естественно, Грэ-т-хен. Иоганн Юльевич и раньше пытался склонить и подбить парня на свою сторону, дескать, было бы не плохо, если бы... Но Макар, как тогда, так и сейчас молчаливым взглядом говорил, что своего решения он не изменит. И все-таки...
– Дядя Ваня!.. Вы стали для меня вторым отцом... Благодаря вам я родился вторично. И скажу честно: даже кровный отец не так много теперь значит для меня, нежели вы... Послушайте, не перебивайте, дайте мне сказать... Так вот, это правда... Благодаря вам и вашей дочери я узнал мир. Я узнал человечество, которое вместе с познанным теперь миром, не ограничивается моей деревней. И тем не менее, я уеду к ней... Я не могу поступить иначе при живых-то родителях и жене с ребенком... Поэтому или я уеду, или умру – решать, дядя Ваня, вам!
– Так я и думал! – с горечью отозвался Иоганн Юльевич. – Насильно мил не будешь... Хорошо, Макар, будь по-твоему!.. Погоди тут, я сейчас! – и, удалившись в одну из комнат, поскольку разговор проходил в зале, вскоре вернулся, протягивая парню поношенный френч. – Ты не смотри, что одежка не очень приглядна, но она таит в себе богатство... Теперь и ты не перебивай меня! Погоди, слушай... Здесь, под подкладкой вшиты золотые монеты. Аккуратно вшиты, да так, что на ощупь не разберешь... Хочешь попробовать?.. Нет?.. Тогда Бог с тобой... Дальше...
– Дядя Ваня... За что вы меня так? – сгримасничал Макар, будто от зубной боли.
– Молчать, пацан! – вдруг впервые за все время вспылил хозяин. Да так, что парень испуганно присел на стул. – Ты заработал их... И не только трудом физическим, хотя и это не сбрасывается со счетов, но еще и нравственным, то есть своей непомерной добротой и сердечностью. – Дядя Ваня на секунду замешкался, и его грустные глаза увлажнились, но он продолжил: – Твое пребывание здесь сказалось на моем ощущении родства. Мне без конца думалось, будто я, нет, не здесь в Германии, а на Курщине и никогда не покидал дорогого мне Фатежа... А френч береги, как «зеницу ока». Я знаю, какие трудности ждут там тебя... А эти монеты помогут изначально...
Макару и теперь очень хотелось возразить дяде Ване, что, мол, зачем такое вознаграждение, и что оно ничто по сравнению с тем, какую неоценимую услугу совершил тот, спасая его от смерти. Но Иоганн Юльевич, снова посуровев, сказал:
– Не ... щедрись!.. – вспомнил он истинно русское слово и с упоением повторил его: – Не щедрись, не надо!.. И вот еще, что: прими в душу мой последний и единственный наказ – найдешь время, обязательно съезди в Фатеж на городское кладбище. Там отыщешь моих родителей: Гончаровых Александра Егоровича и Прасковью Михайловну... Поклонись им от меня... Если пожелаешь, то и от себя...
– Дядя Вань, а как же... – растерянно начала было Макар.
Но хозяин поднял руку, как бы предупреждая его молчать, чтобы самому объясниться. Что он и сделал.
– Моя истории с пленением была на много круче твоей, – начал он, продолжая: – Всякие подробности опущу, чтобы не затерялось главное. А оно выглядело приблизительно так... В плену я находился в работниках у одного бюргера, очень тупого мужика и самолюбивого до жути... А тут как раз познакомился с моей будущей женой... А когда дело коснулось нашей женитьбы (Гонерилья без памяти была влюблена в меня), то бюргер, сволочь, не пожелал отпускать. И тогда моя невеста предъявила ему документы погибшего двоюродного брата, выдав меня за него. Бюргер, по своей природной тупости, не стал вникать в обстоятельства дела, а тут же сдался и с миром отпустил меня, правда, поимев от моей будущей жены очень неплохой куш... Так что я Гонерилье очень и очень обязан... И с тех пор нашу имя ее погибшего кузена. – Иоганн Юльевич умолк и посмотрел поверх головы парня куда-то вдаль. – Я так думаю: родные не осудят меня за это... Как думаешь?
Но Макар, не ответив, неожиданно встал на колени и, сглатывая ежеватый комок, заикаясь больше обычного, сказал:
– Бла-г-г-ослови, дядя Ваня! И не п-поминай л-лихом... П-п-р-р-ости!
– Бог простит, – последовал отрешенный ответ Иоганна Юльевича.
На другой день хозяин вместе с Макаром съездил в американскую комендатуру и выхлопотал там необходимые документы о беспрепятственном выезде Макара в Россию как освободившегося узника из фашистского лагеря для военнопленных.
Потом было недолгое прощание, и, наконец, хозяин пошел выводить машину из гаража, чтобы отвести Макара к советскому посольству.
Грэ-т-хен потерянно наблюдала за происходящим в доме и вокруг него. Умом она понимала неминуемость расставания с любимым человеком, нежданно ставшим таким близким и дорогим, что она даже не могла себе представить, что станется с ней, когда этот человек покинет ее навсегда. Сердце ныло тоскливо и потеряно. А потом нестерпимо сжалось в малюсенький комочек, когда они остались наедине и она, не отвечая за свой поступок, с совершеннейшим откровением прильнула к Макару, молча слушая прерывистые удары его сердца. Макар тоже молчал, глотая слезы, и без конца поглаживал ее волосы, пахнущие луговой отавой.
– Ты навсегда останешься в моем сердце, – прошептала она. – Понимаешь, навсегда!
– Т-т-ы... т-т-оже! – И захлебнулся в нестерпимых чувствах к ней...

* * *
Всю дорогу, пока стучали колеса поезда, Макар, не обращая внимания на подвыпивших демобилизованных солдат, веселящихся напропалую, молча смотрел через распахнутую дверь товарного вагона наружу. Его не радовали солнце и зелень проносящихся посадок – чахлых, порубанных войной. Убаюкиваемый перестуком колес, он устало открывал и так же устало закрывал глаза, по-прежнему взирая еще и на разбомбленные полустанки и станции – разбитую землю.
Время от времени давали о себе знать самые мрачные эпизоды, проведенные в фашистском лагере: мучительные боли в животе, выпадение зубов и как он, превращаясь в тень, медленно умирал... Потом возник дядя Ваня с грустными глазами, с тростью в руке, поигрывавший этой тростью и принявший его, как родного человека. И, наконец, Грэт... Она вообще не покидала его, и все время куда-то манила, манила...
Макар очнулся от видений и, как понял, вовремя: поезд проскочил до боли родной переезд и сделал остановку.
Его станцию тоже не пощадили враги. И сейчас полуразвалившийся вокзальчик с пристройками вокруг него зыркал на Макара голодными проемами неостекленных окон.
Насладившись «прелестями» окружавшей его разрухи, Макар вскинул на плечо вещевой мешок. Там, помимо куска хлеба и сала, приобретенных по случаю у добросердечной бабульки в обмен на пару кусков сахара, сохранившихся еще от дяди Ваниных гостинцев, находились кое-какие подарки для домочадцев. Отцу он вез американские штаны с огромнейшими карманами. Их прямо у своей комендатуры вручил задорный янки, без конца хохочущий во весь рот, пока дядя Ваня оформлял Макару документы. Жене Дарье, Клавдии и, конечно же, матери он купил по шелковому платку, истратив на эти обновы одну из золотых монет – ни капельки не сожалея о ней. А сыну... Сыну он приобрел губную гармошку. Сколько будет радости, подумал Макар, он уже, пади, большой: как-никак, а пять годков минуло...
Макар уже совсем собрался топать к деревне, когда обратил внимание еще на одного горемычного, такого, как сам, очевидно, с того же товарника, который примчал его. Вглядевшись, он признал Никишку...
Господи! Как не хотелось Макару никаких встреч, а особенно с этим человеком: мало было ему всевозможных довоенных стычек с ним?.. Он резко повернулся в обратную сторону, чтобы бежать, куда не поподя, лишь бы... Но Никишка неожиданно окликнул его, потом махнул рукой, мол, погоди. И Макар тормознул...
Брели молча. Именно, брели. Потому что Никишка с трудом передвигал ноги и еле-еле волочил их.
Из разговора понял, что земляку пришлось служить в одном из многочисленных советских лагерей, где ему была отведена роль надсмотрщика.
– Поганая, надо сказать, эта служба, – сплюнул бывший активист. – Приходилось все время выкручиваться.
– Это как же? – без особого интереса спросил Макар, чтобы хоть как-то поддержать беседу, которая и на беседу-то не походила, а так – лишь бы языки почесывать.
– А вот так, – разозлился Никишка. – Угождать приходилось и тем, и другим.
– Все равно не понял...
– Какой же ты!.. – И он снова сплюнул, продолжив: – Пойми, голова, такое дело – надо и начальство ублажить, и уголовников тоже... А у них, знаешь, какие законы – чуть, что и на пику посадить могут...
– А что же начальство?
– С ним тоже держи ухо востро... Если дознаются, что с уголовным элементов «вась-вась», пиши, пропало...
– А как тебе угораздило с ногами-то? – поинтересовался Макар.
– А все они, уголовники... Непонятно за что устроили «темную» и так отколошматили, что будто бы какой-то нерв отшибли... Но врачи обещали, наладится... – и горько усмехнувшись, добавил: – А пока буду отлеживаться, глядишь и поднимусь.
– Ну, дай-то Бог, – посочувствовал ему Макар, подумав: «Ох, не зазря ты, друг ситный, получил такое увечье... Ох, не зазря!.. А, может, еще и за то, что над нашим Господом изгалялся, пытаясь церковь осрамить танцульками...»
Перейдя хилый мостик, мужики решили переобуться, а заодно и перекурить. Но курево было делом Никишки. Макар же отродясь не баловал этой заразой и даже не пробовал подержать цигарку в зубах. Ему от одного табачного дыма хотелась лезть на дерево или сбежать на край света.
– А где ты отбывал? – задал вопрос Никишка. И задал он его, как бы нехотя, но Макар увидел, какой любопытной жаждой наполнены его бесовские глаза. А поэтому со всей откровенностью и открытостью молвил:
– Сидел в фашистских лагерях... И не гляди на меня, как вошь на гниду... Да, я справный, не то, что ты доходяга... А справный потому, что наш лагерь был особенный и обслуживался самим Гитлером по высшему классу. Понял?.. Я там, будто сыр в масле катался... Не то, что ты обжирался зэковскими объедками... – И умолк, завалившись на спину и вглядываясь в небо, где заливался жаворонок. И хотя в его песнях было много радости и тепла, все равно они, эти песни, совсем не согревали душу. Что-то там теснило ее и очень беспокоило...
И тогда Макар поднялся. Нетерпеливо так встал. А, отряхивая френч, закончил общение с Никишкой словами:
– Будь здоров... И это... не кашляй... Теперь нам совсем не по пути: тебе на один край села, а мне на другой!
Каким же ненавистным взглядом проводил Никишка своего недруга! С этого мгновения в нем заговорила убийственная страсть отмщения: за все оскорбления и унижения до этого и еще – за только что!
А Макару было наплевать, что да как там думает и решает Никишка. Быстрыми шагами парень отмерял короткий уже путь до хаты. Он шел, подгоняемый песней жаворонка, изредка бросая взгляды на пустынные поля: «Неужели остались голодными? – волновался он. – Неужели незасеянные?.. Ежели так, не миновать голода... Нет, не миновать!»
Подойдя к отчему дому Макар захромал: видать портянку неудобно намотал... А все нервы, они, будьте неладны... Улица ничем не изменилась – все такая же пыльная, а после дождика, грязь непролазная: не то, что в Германии, где кругом асфальт и чистота. Германия... Эхо-хо, совсем некстати вспомнилась, сердце так и разрывается!.. Макар вскинул очи на окна хаты и тут же наткнулся на испуганное лицо Дарьи. Через какое-то мгновенье жена очутилась на крыльце и, разметав по-птичьи руки, прямо с приступка упала в объятья мужа.
– Родименький! – заголосила она, припадая к широкой груди Макара, вдыхая запахи всех пройденных им дорог, которые впитал френч от самой Германии.
В сенцах закудахтали куры. А на дворе залаял пес... Конечно же, не как лагерные овчарки, конечно, нет, а до боли родным, наполненным необъяснимого домашнего счастья, лаем... И Макару сразу подумалось: «Не хватает коровьего мычания и гогота гусей».
Он стоял, не двигаясь, поглаживая упругие плечи жены, давая ей возможность насытиться им, а себе – ею.
– Будет тебе... – наконец подал голос Макар. – Пойдем в хату, а то своим ревом поднимешь всю деревню... Вон, погляди, соседи уж высыпали... Пошли!
И они исчезли в сенцах.
Отец с тощей бороденкой сидел в углу, под иконами. Как говориться, у вышках. При виде Макара его нижняя губа сморщилась и пару раз шмыгнула кверху. Но отец тут же приладил к ней цигарку и хотел, наверно, затянуться, но неожиданно отбросив самокрутку, как ужаленный подскочил с лавки и кинулся в объятья сына.
А вот мать совсем не поднялась. Она лежала на печи. Только и сказала, мол, воротился, и захныкала, закашляла, отплевываясь в грязную тряпицу.
– Чего ревешь-то?.. Чего? – с нарочитой грубоватостью попытался пожурить ее отец, когда Макар, прикладывался к сухеньким губам матери.
– А с ногой-то што? – суетясь, погромыхивал деревянной ногой батяня. – Неужто задело?
– Порядок, отец! – ударяя с силой по коленки, рассмеялся Макар, сбрасывая френч и усаживаясь на лавку рядом с отцом. – Кажись, сапог малость жмет, – и тут же принялся снимать надоевшую обувь.
– А я, грешным делом подумал... чер-те что! – еще больше засуетился отец, наигранно веселясь. – Тады, стало быть, ладно... Не то что у меня с прошлого фронту, значит...
А сын между тем оглядел всю хату и, пройдясь по прохладному земляному полу, растерянно спросил:
– Не могу понять... Куда Дарья делась?
– Как, куда? – вскинул удивленно брови отец. – У ней теперь забот цельный рот – муженек вернулся... Вот и убегла, чтобы ублажить ничем попади, а как надо... Счас курицу зарежет...
– Понятно, – остановил его Макар и снова оглянувшись, продолжил: – Тогда скажи: где Клавдия?.. На работе или как?
– Или как, – сразу посуровел отец. – Замужем она таперча, понял?.. Замужем... Выскочила, дурища, на старости лет. Накинула на себя обузу... У соседа Дюкарева определилась. На троих пошла: один меньше другого. Сама-то Дюкариха Богу душу отдала, а эта...Да и Дюкарь без руки явился... с фронту. – И отец, отмахнувшись, подобрал с полу, брошенную им цигарку, закурил.
Эта новость несколько обескуражила Макара, но не так чтобы очень уж. Потому что краешком души был рад за сестру, пусть ей сейчас и не сладко, пусть, зато, хоть напоследок испытает Богом данную женскую долю: быть при муже... А Дюкарь мужик нормальный, работящий мужик. Помнится, у них по молодости даже что-то такое намечалось, но до конца не наметилось, очевидно, была причина, о которой Макар не знал... Была, а теперь вот всплыла. Видать, от любви, как и от сумы, не уйдешь...
Макар хотел еще спросить о сыне, но не решился. Малый, пади на лугу гусей стережет, словом, гоняет – сам когда-то был таким же. Глядишь, к вечеру заявится... А пока? А пока он решил вздремнуть: что-то глаза сами закрываются, наверно, от нервного перевозбуждения. Да и дорога тоже... Подхватив френч, парень отправился в спаленку, бросив отцу, дескать, пока Дарья готовится к ужину да гостей пригласит...
– Правильно, сынок! – обрадовано закивал головой батяня, почему-то отводя глаза, – Давай, полежи, полежи...
«Чегой-то он? – растеряно подумал Макар. – Будто взглядом избегает...»
Дарья разбудила мужа, когда ужин совсем поспел и собрались гости, в основном родственники да близкие соседи. Стол был завален вареной картошкой, квашеной капустой с антоновскими яблоками, солеными огурцами. Здесь же красовалась вареная курица с крупно нарезанным сальцем. Стояла бутыль мутноватой самогонки.
Виновника незапланированного праздника усадили рядом с отцом, который по-прежнему уходил от макаровского глаза. А тот, окинув взглядом гостей, все пытался отыскать самого важного и главного, но почему-то не находил его – сына нигде не было. Макар хотел, как бы намекнуть Дарье об этом, но, ему почему-то казалось – не ко времени, может, пацан уже спит, намаявшись за день... А людям хотелось праздника – выпить и как следует закусить.
Разрядил обстановку Дюкарь. Видать, он еще не вошел в родство, а поэтому чувствовал себя неловко в этой роли, да еще калека однорукий. Потому-то он первым гаркнув: «За Победу и за Макара, что воротился живой!» – тут же опорожнил стакан. И понеслось, поехало...
Мужиков за столом почти не было. Сидели в основном сестры, наполовину овдовевшие, да еще несколько баб, которых Макар знал и попомнил. Все они оголтело визжали, захмелевше лупоглазили на парня и без конца расспрашивали про своих мужей: не видал ли на фронтах, не встречался ли?.. Но Макар только и знал, что отмахивался руками, да отрицательно вертел головой, продолжая по-инерции поиски сына. И только, когда встретил глаза жены, споткнувшись на дикую, застывшую боль в них, понял: нет для него этого важного и главного.
И уже потом, когда народ разошелся с первыми петухами, отсмеявшись и отпевшись со слезами на щеках про «тонкую рябину», Макар лежал на сеновале с Дарьей и, глотая запахи родного крова, слушал:
– Не уберегла, Макарушка!.. Не гневись и прости, если можешь... Хочь убей, но прости... Или убей!
– Не тужься! – разом оборвал ее Макар. – Лучше поведай, как дело было... Говори!
Жена обиженно засопела, через икоту вздохнула и начала:
– Это произошло в сорок третьем... Наши пошли в наступление, а немцы устроили сплошняком драп... В то утро я решила проведать мать – она совсем расхворалась... Слава Господу, что перед твоим приездом прибрал...
Макар прокашлялся и рявкнул:
– Ты о чем, Дарья!.. На хрен твоя мать!.. Ты о сыне, о сыне скажи!
Жена заполошно перекрестилась и со слезами выпалила:
– Бог с тобой, Макарушка, о ком же еще... Я о нем и толкую. О нем, кровинушке нашем... Идем мы, значит, к матери. Только вышли на двор, а тут, откуда ни возьмись, самолеты... Непонятно чьи, прямо саранча какая... И началось непонятное... Все враз, будто потемнело – это земля, значит, дыбом... Я с Юрием повалилась тут же... А когда просветлело, утихомирилось – поднялась... А сыночек почему-то на земле покоится... Я его и так и сяк... И только, когда на кровушку наткнулась, все поняла... Осколочек прямо в грудочку, прямо в нее попал... И как получилось-то, ну никак не пойму! Ведь лежмя лежала на нем, телом своим укрывала, а Господь все же прибрал... – Дарья теперь уже навзрыд разревелась, а Макар утешал, как мог, прикрывая ладонью мокрое от слез ее лицо.
– А могилка его где?
– Тут, на гумне... Подле грушенки дикарки... нашей. Сил не было на погост отнести и упокойный молебен заказать.
На другой день Макар на гумне обгородил ивняком могилку сына и посадил два куста смородины – может, приживутся...
Губную гармошку пришлось отдать дюкаревским детям. Радости-то сколько было!.. А когда вручил шелковый платок сестре, то она со слезами на глазах поблагодарила брата и безумно счастливыми глазами глядела на него и никак не могла наглядеться – ведь живым вернулся, да еще с такими подарками!.. И тут же раз за разом принималась утешать брата с бесценной утратой, без конца уповая, как и жена, все на того же Господа и Богородицу.
Американские штаны вручил отцу. Но тот недолго проходил в них – умер. Так и похоронили его в американских штанах с широчайшими карманами.
Не успела просохнуть земля на могиле отца, как Макар принялся сколачивать новый гроб для матери. Ее тоже положили с подарком сына – в шелковом платке, ни разу не одеванном.
Макар метался, как в бреду, ничего не соображая. Вместе с женой они обобрали все запасники, и обшарили каждый сусек, чтобы люди по-человечески смогли помянуть усопших родителей. А те, царство им небесное, будто ждали сына для этого, а дождавшись, со спокойной душой, простившись с ним, ушли в землю.
Слава Богу, что Макару хоть не довелось возиться с могилами. Выполнять такое дело не дозволяли церковные каноны. А поэтому дважды пришлось звать однорукого Дюкаря и еще двух соседских баб, которыми все тот же Дюкарь и командовал при рытье могил.
Вот, кажется, и утихла боль. Макар понемногу стал приходить в себя. А ближе к осени вовсе очухался и впритык занялся хозяйственными заботами во дворе и огородах.
Память от родителей осталась одной порыжевшей фотографией, сделанной Бог весть когда, и в кое-каких вещах. От отца – уздечка и старый-престарый хомут, от матери – иконки Пресвятой Богородицы и Николая Угодника.

Окончание следует

Александров Ю. Не в фокусе: Сборник выдуманных и невыдуманных рассказов. – Севастополь:  «Дельта», 2014. – 252 с.

Комментировать

Ваш e-mail будет виден только администратору сайта и больше никому.